Однако главная ценность пушкинского собрания для нас не в этом. Книги помогают нам стать ближе к Пушкину, дают возможность следить за его мыслью, глубже понять сложный мир его творений. На многих томах сохранились «отметки резкие ногтей», карандашные пометы на полях, подчеркивания, закладки, на которых иногда сделаны выписки, и проч.
После смерти поэта его библиотека долгое время оставалась без всякого присмотра, и нельзя не пожалеть, что значительная часть пушкинских книг для нас безвозвратно погибла.
Подробнее о Пушкине-книголюбе см.: Вацуро В. Э. А. С. Пушкин и книга. М.: Книга, 1982.
20
Наталье Николаевне пришлось столкнуться с денежными затруднениями уже вскоре после свадьбы. Для того чтобы получить деньги на приданое, Пушкин заложил свое Кистенево. 17 тысяч, оставшиеся от закладной после всех свадебных расходов, быстро растаяли, деньги, которые Гончаровы должны были Пушкину (12 000 приданого), так никогда и не были ему возвращены. Доходы с Кистенева (около 3,5 тысячи в год) и пушкинского жалованья – 5000 в год – не хватало на жизнь в столице. Положение с деньгами всегда было шатким и неопределенным и беспокоило Пушкина. Из письма Н. Н. Пушкиной (брату), вошедшего вместе с остальным эпистолярным наследием семьи Гончаровых в научный оборот в 1970-х гг., мы получаем ответ на вопросы, которые тревожили Пушкина:
«27 сентября 1833 г. Петербург.
Я только что получила твое письмо, дорогой Дмитрий, и благодарю тебя миллион раз за 500 рублей, которые ты мне позволяешь занять. Я их уже нашла, но с обязательством уплатить в ноябре месяце. Как ты мне уже обещал, ради бога, постарайся быть точным, так как я в первый раз занимаю деньги, и еще у человека, которого мало знаю, и была бы в очень большом затруднении, если бы не сдержала слова. Эти деньги мне как с неба свалились, не знаю как выразить тебе за них мою признательность, еще немного и я осталась бы без копейки, а оказаться в таком положении с маленькими детьми на руках было бы ужасно. Денег, которые муж мне оставил, было бы более чем достаточно до его возвращения, если бы я не была вынуждена уплатить 1600 рублей за квартиру; он и не подозревает, что я испытываю недостаток в деньгах, и у меня нет возможности известить его, так как только в будущем месяце он будет иметь твердое местопребывание. Пишу тебе сейчас только об этом, я должна идти одеваться, чтобы обедать в гостях.
Нежно тебя целую, Сережа также. Он пробудет у меня до 8 октября, а потом уедет в Новгород. Смотри на обороте.
Вот мой адрес: у Цепнаго моста, против Пантелеймана в доме Оливье» (Вокруг Пушкина, с. 160–161).
21
В дневнике Александры Федоровны, найденном и опубликованном в 1960-х гг., содержится исключительно хроника светских событий. О Пушкине есть лишь косвенное упоминание: «Чтение повести «Пиковая дама» Виельгорским, до 12. Приятный вечер». Зато часто упоминается Дантес. Офицер Кавалергардского полка, шефом которого была императрица, Дантес входил в ее постоянное окружение: «28 февраля… в 1/2 10 поехали к Фикельмонам, там у Долли переоделась в белое с лилиями, очень красиво… мои лилии цвели недолго, Дантес долго смотрел. Был красивый бал, тоска, но все же… Французская кадриль, мазурка с Василием Алексеевичем Перовским, который был безумно печален, уютно говорили о Шиллере. 1/2 5 уехали. 1 марта… К обеду Орлов и Раух. Захотелось в маскарад. Сперва в французский театр. Клотильда; ужинали; из ложи смотрели бал масок. Около часу уехали, но опять вернулись с Софьей и Катрин Тизен. Немного интриговали, Дантес. Мило, но не так красиво, как в прошлом году. 4 марта… Дантес глассен» (леденяще холоден. – В. С). (Пушкин в письмах и дневниках императрицы. Публ. Э. Герштейн. – Новый мир, 1962, № 2, с. 212–215).
22
Сравни письмо Е. Н. Гончаровой к брату Д. Н. Гончарову:
«8 декабря 1834 г. (Петербург).
Разрешите мне, сударь и любезный брат, поздравить вас с новой фрейлиной, мадемуазель Катрин де Гончаров; ваша очаровательная сестра получила шифр 6-го после обедни, которую она слушала на хорах придворной церкви, куда ходила, чтобы иметь возможность полюбоваться прекрасной мадам Пушкиной, которая в своем придворном платье была великолепна, ослепительной красоты. Невозможно встретить кого-либо прекраснее, чем эта любезная дама, которая, я полагаю, и вам не совсем чужая. Итак, 6-го вечером, как раз во время бала, я была представлена их величествам в кабинете императрицы.
Они были со мной как нельзя более доброжелательны, а я так оробела, что нашла церемонию представления довольно длинной из-за множества вопросов, которыми меня засыпали с самой большой благожелательностью. Несколько минут спустя после того, как вошла императрица, пришел император. Он взял меня за руку и наговорил мне много самых лестных слов и в конце концов сказал, что каждый раз, когда я буду в каком-нибудь затруднении в свете, мне стоит только поднять глаза, чтобы увидеть дружеское лицо, которое мне прежде всего улыбнется, и увидит меня всегда с удовольствием. Я полагаю, что это любезно, поэтому я была, право, очень смущена благосклонностью их величеств. Как только император и императрица вышли из кабинета, статс-дама велела мне следовать за ней, чтобы присоединиться к другим фрейлинам, и вот в свите их величеств я появилась на балу. Бал был в высшей степени блистательным, и я вернулась очень усталая, а прекрасная Натали была совершенно измучена, хотя и танцевала всего два французских танца. Но надо тебе сказать, что она очень послушна и очень благоразумна, потому что танцы ей запрещены. Она танцевала полонез с императором; он, как всегда, был очень любезен с ней, хотя и немножко вымыл ей голову из-за мужа, который сказался больным, чтобы не надевать мундира. Император ей сказал, что он прекрасно понимает, в чем состоит его болезнь, и так как он в восхищении от того, что она с ними, тем более стыдно Пушкину не хотеть быть их гостем; впрочем, красота мадам послужила громоотводом и пронесла грозу» (Вокруг Пушкина, с. 263–264).
23
«Благодеяния государя», как и царские «милости», унижали и тяготили Пушкина. Возвращение из ссылки, замена общей цензуры личной цензурой царя, прекращение дела о «Гаврилиаде», чреватого новой и куда более тяжелой ссылкой – в Сибирь, место официального историографа, которое прежде занимал Н. М. Карамзин, с выдачей жалованья из царской казны, ссуда для напечатания «Истории Пугачева» – все это выглядело великодушно. Но тем сильнее привязывало поэта к трону и грозило, в конце концов, потерей внутренней свободы. Пушкин рвется прочь из погибельного круга, делая вторую отчаянную попытку после окончившегося неудачей прошения об отставке в 1834 г. Учитывая опыт, он готов теперь «поразговориться», как советовал Жуковский. Однако примечательно, что это полное комплиментов царю письмо написано по-французски, на светском языке салона, готовыми формулами, а не так, как рекомендовал ему Жуковский: «Напиши то, что скажет сердце». В том же роде Пушкин пошлет затем царю, через Бенкендорфа, просьбу о новой денежной ссуде.
24
Пушкины действительно сняли дачу на Черной речке, на месте будущей роковой дуэли. С ними уже жили в это время обе сестры Наталии Николаевны. Е. Н. Гончарова в письме к брату рассказывала:
«Ты уже знаешь, что мы живем это лето на Черной речке, где мы очень приятно проводим время, и конечно, теперь ты не стал бы хвалить меня за мои способности к рукоделию, потому что буквально я и не вспомню, сколько месяцев я не держала иголки в руках. Правда, зато я читаю все книги, какие только могу достать, а если ты меня спросишь, что же я делаю, когда мне нечего делать, я тебе прямо скажу, не краснея (так как я дошла до самой бесстыдной лени) – ничего, решительно ничего… У нас теперь каждую неделю балы на водах в Новой деревне. Это очень красиво.
17 числа мы были в Стрельне, где мы переоделись, чтобы отправиться к Демидову, который давал бал в двух верстах оттуда, в бывшем поместье княгини Шаховской. Этот праздник, на который было истрачено 400 тысяч рублей, был самым неудавшимся: все, начиная со двора, там ужасно скучали, кавалеров не хватало, а это совершенно невероятная вещь в Петербурге, и потом, этого бедного Демидова так невероятно ограбили, один ужин стоил 40 тысяч, а был самый плохой, какой только можно себе представить; мороженое стоило 30 тысяч, а старые канделябры, которые тысячу лет валялись у Гамбса на чердаке, были куплены за 14 тысяч рублей. В общем, это ужас что стоил этот праздник и как там было скучно». (Вокруг Пушкина, с. 281–282). С этим письмом, датированным 22 июля 1835 г., следует сравнить письмо, отправленное в тот же день Пушкиным Бенкендорфу.