Русов оскорбленно молчал. Что мог сказать он в свое оправдание, когда все действительно представлялось неправдоподобным. Но почему ему надо не верить?
— Похоже, что тебя следует посадить под арест, пока все не прояснится.
— Разрешите, ваше высокопревосходительство, — попросил Артамонов, — я возьму его пока к себе.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
В плевенской мечети-джамияте мулла исступленно взывал к верующим:
— Аллах разгневался на вас за то, что вы дружили с христианами, а некоторые имели даже христианских любовниц. Готовьтесь, не отчаиваясь и уповая на помощь пророка, испить чашу турецкого Севастополя…
Молчаливая, подавленная толпа притаилась в полумраке. Турки сидели на корточках, слушали, затаив дыхание. Да, надо идти вслед за войсками, вместе с ними вырваться из этого мертвого города. Такова воля Аллаха.
…Своих тяжелораненых турки оставляли в Плевне. Под вечер Осман приехал на болгарскую улицу. Подойдя к одной из клетушек, передал через переводчика изможденному болгарину:
— Не творите зло над ранеными, пусть умрут спокойно.
— Пусть, — пробурчал болгарин, сурово поглядев на пашу. Именно его сына повесил в парке этот человек.
Потом мушир вызвал к себе священника и городского голову чорбаджи Златана. Чорбаджи был растерян. Глаза из-под седой львиной гривы глядели жалко.
— Скажите своим, чтобы не трогали обитателей больниц.
— Их никто и не тронет, — скупо заверил священник, а Златан, подтверждая, поспешно закивал головой.
…Ночь на воскресенье выдалась студеной. К середине ее сотни повозок с турецкими жителями потянулись к реке, собираясь в лощине. Турки, попрощавшись с жильем, тащили за собой скарб, укутанных детей.
Вылко Халчев решил отступать вместе с Османом. Конечно, можно было отсидеться в подвале дядьки Клисурова — Златана, тот не возражал, но в Плевне оставаться было опасно, даже невозможно, придут войники и спросят за все. Да, может, Осман еще отдаст деньги, когда вырвутся из кольца. Вылко положил в сумку галеты — их выдали в полиции, кусок сала, сделал несколько крупных глотков из бутылки с мастикой, сунул в карман револьвер. С жалостью посмотрел на свою комнату, забитую отобранными при обысках коврами, и побежал догонять обоз беженцев.
Осман разделил сорокапятитысячное войско на две колонны. Каждому ив восьмидесяти орудий выдал по триста снарядов. Головную колонну, призванную нанести первый удар прорыва, вел сам Осман, поручив Арифу таранный отряд, как бы острие колонны. Каждый из десяти пашей, двух тысяч офицеров знал свое место.
Начался поздний зимний рассвет. Вьюжило. Турецкие войска двинулись к мостам через Вит.
На востоке зарумянилось небо. Таранный отряд Арифа в полной тишине и порядке миновал только вчера построенный мост в сто пятьдесят шагов — в неглубоких местах реки погрузили на дно арбы, а сверху сделали настил.
Турецкая артиллерия с возвышенности за мостом открыла огонь по русской оборонительной линии. Там сразу взвилась в небо белая сигнальная ракета, зарокотали тревожно барабаны.
Ариф ехал с саблей наголо впереди турецкой цепи. Лайковая перчатка облегала его ладонь.
Турки продвигались со склоненными штыками, без единого выстрела, все убыстряя шаг. Пули и шрапнель вырывали из их рядов сотни солдат, но они, смыкая строй, продолжали наступление. Казалось, полз, оставляя позади себя кровавый след, зловещий удав.
Сидя на подаренном султаном рыжем жеребце, Осман пропускал войска перед своим знаменем: тонкий месяц, обнадеживая, плыл в зеленом небе над строчкой из Корана: «Во имя Аллаха, милостивого и щедрого».
За цепями солдат следовали орудия. Они останавливались через каждые сто шагов, чтобы сделать лишь один выстрел и немедля догнать пехоту. Это стремительное движение вперед продолжалось не менее часа.
Ворвавшись с криком «алла!» в ложементы Симбирского гренадерского полка, низамы Арифа изрубили, закололи артиллеристов, захватив восемь девятифунтовых орудий, тут же начали из них стрельбу и кинулись ломать вторую линию, в тысяче шагов от первой. За несколько минут здесь погибло три русских батальона, остальные начали отходить к Копанной могиле. Теперь оставалось протаранить третью линию и — вырвались из капкана!
…В помощь генералу Ганецкому Тотлебен перебросил войска Скобелева, предпринявшие контратаку. Врукопашную ринулись и спешившиеся казаки Афанасьева. Суходолов, хищно оскалив зубы, то пускал в ход приклад, то рубил шашкой. Казалось, рука слилась с клинком, была его продолжением. Дукмасов обезоружил и пленил майора в лайковых перчатках.
После легкого ранения возвратившийся в строй Егор Епифанов вместе с другими выковыривал турок из траншей штыком. Скоро пехотинцы отбили орудия и на штыках вынесли неприятеля из люнетов — длинных канав, загнутых с двух концов.
Не выдержав напора, низамы отхлынули к Плевне. Их начала расстреливать батарея Бекасова. По флангам турок ударили Астраханский и Фанагорийский полки.
Возле Витовского моста возникла страшная давка и паника. Две тысячи беженцев, уже переправившиеся на другой берег Вита, теперь в этой сутолоке были прижаты к реке. Чей-то конь, свалившись с моста, барахтался на крепких артиллерийских выносах. Люди и обозы подрывались на минах, тонули. Сливались крики, стоны, проклятия, рыдания. Со страшным грохотом рвались боеприпасы в турецком обозе.
Халчев пытался выбраться из свалки, но в обезумевшей толпе разорвался снаряд, осколок проломил Вылко висок, а воздушная волна бросила его труп к самому берегу Вита.
…Сраженный пулей, пал жеребец Османа, другая пуля угодила муширу в левую икру.
— Мушир убит! — обезумелый вой пронесся по рядам турок.
— Мушир убит!
На мосту и правее его паника все возрастала. Переплелись оглобли, оси обозов, перевернутые арбы загромождали путь отхода. Отчаянно ржали кони с перебитыми ногами. У каменного моста обломились перила, и вниз полетели орудия, пробивая лед, исчезали под ним. Снова и снова оглушительно рвались снаряды в обозе, падая в реку, шипели.
Раненый Осман полулежал на деревянной скамейке в шоссейной караулке — белой мазанке под черепичной крышей. Понуро толпилось в маленькой комнатке несколько его генералов и адъютантов. Молча плакал белокурый Адыль-паша. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, мрачно глядя перед собой невидящими глазами, и слезы текли по его грязноватым, в светлом пушку, щекам. Вероятно, оплакивал и свою судьбу.
Сизый табачный дым клубился под самым потолком. На полу валялись рассыпанные патроны, измятая музыкальная труба.
Темный сюртук с расшитыми галуном рукавами, фетровая феска цвета сургуча подчеркивали бледность спокойного лица Османа. Губы его плотно сжаты. На плечи наброшено пальто-сак. Изогнутая наградная сабля прислонена к скамье.
Личный врач мушира, пожилой Хасиб-бей, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, осторожно сняв сапог с ноги Османа, озабоченно осмотрел рану, стоя на колене.
Вылив из высокого кувшина воду в медный таз, Хасиб-бей достал из белого металлического ящичка ланцет и бинты.
— Возможна ампутация, — мрачно пробормотал он.
— Если это произойдет, — тихо, но твердо сказал Осман, — я покончу с собой. Только воров лишают рук и ног.
Миновав переднюю комнату с лежащими на полу ранеными, в караулку вошел седовласый генерал Ганецкий, в темной зимней шинели и папахе с алым верхом. Представился и пожал руку Осману:
— Вы блестяще атаковали! Но дальнейшее сопротивление бессмысленно… Наши войска вошли в город с востока… Прикажите сложить оружие.
Осман ответил не сразу, лицо его под пропитавшейся порохом феской было печально.
— Дни не одинаковы. Один солнечен, другой черен, — наконец произнес он по-французски и тяжко вздохнул: — Так хочет Аллах… Кизмет…[46]
46
Судьба… (тур.).