— Товарищ начальник, это что, тоже все фиксфи… записывать? — взмолился Демчин.
— Пиши все! — строго сказал Богодухов и уставился на Фоменко, ожидая одобрения.
— Записывай, Федор, все подробности, хуже не будет, — кивнул Дмитрий Иванович. По собственному опыту знал, что куцый протокол любое дело может развалить, а лишние сведения отшелушить всегда можно. Повернулся к опрашиваемому:
— Извините, что прервали. Продолжайте.
Мужичок приосанился, видя такое уважительное отношение, и заговорил увереннее:
— Энтот тип к нам опосля Куки подсел, сам разговор и завязал. Про житье-бытье. Все расспрашивал, куды едем. Ну, я и сказал, что в Читу, на базар, за хомутами. А энтот разбойник, значит-ца, нам и подтверждает: мол, де, на базаре хомуты в разну цену, но самые справные недешевы. Дескать, а деньжат-то у вас, у нас, стало быть, хватит, спрашиват…
— Это он выпытывал, штоб самому нас и грабить! — выкрикнул младший Туезов, швыркая разбитым носом. И тут же сморщился, трогая языком кровоточащую губу, — защипало.
— Погоди, тебе тоже слово дадим, — сказал Фоменко. — А вы, Тихон Иванович, продолжайте. Как дальше было?
— А дальше было так. Мой племяш, — Туезов-старший повел рукой в сторону племянника, — он, значит-ца, одно время проживал в Маккавеево. Там моя сестра живет старшая, так вот, Пашка-то ей по хозяйству помогал, покуда она прихварывала. Живет Степанида-то без мужа, семеновцы замучили…
Туезов замолчал. Потянулся перекреститься, но, опасливо глянув на милиционеров, решил воздержаться.
— А я, между прочим, семеновское войско чехвостил в хвост и в гриву, в партизанах разведкой командовал! — громко заявил «закоперщик».
— Что ж, похвально, — сказал Фоменко. — Однако продолжайте, Туезов.
— Ну, значит-ца, я и говорю, что племяш мой ранешне в Маккавеево жил. Вот он, значит-ца, энтого, как правильно, ить, тута было подмечено, субчика-то и спрашиват, дескать, не бывал ли он, а можить, живет в Маккавеево?
— Скажите, молодой человек, — Фоменко повернулся к Туезову-младшему, — а почему вы задали вашему попутчику такой вопрос?
— А потому что я его там видел! А он отпиратца начал и вдарил мне по морде со всего маха! — Младший Туезов, продолжая шмыгать разбитым носом, осторожно потрогал наливающийся под глазом синяк.
— Понятно, — кивнул Фоменко. — Что дальше было, Степан Иванович?
— А чо было? Племяш, значит-ца, свонного спросил, а тот — в отказ и озлился. А тебе бы, Пашка, замолчать, — бросил племяннику в сердцах старший Туезов, — и не доводить дело до греха! Так куды с добром! Давай все выпытывать! Де, как же, ведь я ж тебя видал в Маккавеево и не единожды. А энтот сразу насупился… О, как щас! — показал пальцем на владельца котомки Степан Туезов. — Ну а племяш-то, значит-ца, вопрос продолжат. Мол, да точно, с Егорием Бурдинским тебя видал, так как лица хорошо запоминаю…
— У меня на людей память отменна! — снова выкрикнул младший Туезов. — А энтот субчик от маккавеевского знакомства — я знаю почему! — отпиратца начал! Да и так на всю округу известно, что вы с маккавеевским Бурдинским спиртом маньчжурским промышляли! Оне, гражданин милицейский начальник, года с шышнадцатого, как мне тетка сказывала, спиртишком приторговывали. Про энтого не скажу, а Егорий-то точно! Тетка брехать не станет… Но энтого с Егоршей в прошлом годе и нынешне, по весне, я в Маккавеево видал! Мелькала там его рожа!
— Это у тебя рожа! Мало я тебе ее начистил! — дернулся в ответ «закоперщик», но Богодухов и Бойцов тут же ухватили его за плечи.
— Спокойнее, Пугачев! — прикрикнул на него Фоменко.
— Во-во, так и в вагоне было! — затряс пальцем старший Туезов. — Пашка ево за спиртишко-то и не выспрашивал, а только про Маккавеево и знакомство с Бурдинским заикнулся. А энтот субчик в ответ шипит, мол, закрой, шмакодявка, пасть, а то зубы повыбиваю и рожу так начищу, что никто тебя не узнат и сам свою харю по новой будешь запоминать… И вдарил племяша по морде! Я заступиться, так он и на меня! Зуб, поганец, выбил! — заплакал старший Туезов.
— А чо и не вдарить? — вызывающе проговорил Пугачев. — Рабочего человека, красного партизана за какого-то контрабандита принимать! Сами такие! Еще мало дал!
— Все он врет! — снова закричал Туезов-младший. — Как же, партизан! Да это точно он! Меня тетка, кады мы с мужиками ся дом перекрывали, к Бурдинскому за спиртом и посылала, дня мужиков… А этот там был, чего-то Егору в тряпице показывал, а как я зашел, так тряпицу ту под стол спрятал! А Бурдинский еще ему сказал, дескать, это тутошний, Костя… Во! Припомнил я! Костя он! И совсем не Иван Пугачев! Врет! У него фамилие другое! Эх ты, черт, запамятовал, мне ж кто-то из мужиков говорил, кады мы их еще раз встретили! Еще наказал, мол, смотри, Пашка, с энтими не знайся, темные люди…
— Мало я тебе отвесил, паскуда! — дернулся «Пугачев» к Туезову-племяшу.
— Стоять! — крикнул Фоменко, а Бойцов с Богодуховым сильнее прихватили «Пугачева» за локти. Он рвался и матерился.
Коренастый, на голову ниже «Пугачева», Фоменко вплотную подступил к разбушевавшемуся задержанному. Он еще ничего не сказал ему, не сделал никакого движения — а буян замер, напрягся. Дмитрий Иванович хмыкнул:
— На расправу, как понимаю, привычку скорую имеете, а самому по физиономии получать неинтересно? Вы же так и подумали, что я вас сейчас кулаком успокою?
— А чо у вас, фараонов, ишшо-то может быть?! — вызывающе проговорил «закоперщик».
— У фараонов? Интересно… А документы какие-нибудь у вас имеются?
— Были, конешно, и предъявить мог по всей форме, — «Пугачев» уже успокоился, смотрел нагло, с издевочкой. — А только вы ж, граждане милицанерские, сами руки крутили, волоком тащили, вот, стало быть, в кутерьме документики-то и выпали. Ишшо и восстанавливать придется, и за самоуправство отвечать…
— Понятно… — протянул Фоменко. — Вот что, Богодухов…
— Слушаю, товарищ начальник!
— Этого гражданина задержите до выяснения личности.
— Так точно! Демчин, отопри-ка, клетуху.
Федор выскочил из-за стола, сдернул с гвоздя большой потемневший ключ, отпер тронутый ржавчиной замок на решетчатой двери в углу дежурки.
— Заходьте, гражданин! — Богодухов подчеркнуто вежливо, но твердо направил «Пугачева» в обрешеченный угол, загремел замком, запирая задержанного. Ключ демонстративно, чтобы Фоменко видел, опустил в нагрудный карман гимнастерки и застегнул его на пуговицу.
«Закоперщик» за решеткой уселся на лавку, картинно заложив ногу на ногу, достал из кармана штанов коробку с папиросами, спички и закурил, выпустив густой клуб душистого дыма в сторону собравшихся в дежурной комнате.
— Слышь, Иван, а вы что, его не обыскали? — недоуменно спросил Богодухова Бойцов. — Он вам так и дежурку спалит…
Фоменко с интересом посмотрел на Бойцова, перевел взгляд на сникшего Богодухова.
— Протокол задержания как положено оформите. С понятыми. И личный обыск, досмотр вещей — тоже. И личность его выясняйте, потом мне доложите.
— Мы тоже справки наведем, — сказал Дмитрию Ивановичу Бойцов.
— Так вы…
— Бойцов Иван Иванович, из городского угрозыска. На вокзале по служебной надобности с товарищем оказались, а тут вот эта заварушка…
— Правильно, это по-нашему, — Дмитрий Иванович с чувством пожал Бойцову руку. — Иные нос воротят, мол, не наша епархия, мы — на территории работаем, а тут, де, вотчина другая, дорожной милиции.
— Город один и республика одна.
— Точно подметил. Пойдем, однако, на свежий воздух, тут уже дышать нечем, да и товарищам не будем мешать. Богодухов, завершайте опрос пострадавших, да не забудьте с них подписи под протоколом стребовать. До свиданья, граждане Туезовы…
У входа Фоменко и сотрудники городского угро еще несколько минут разговаривали, потом Бойцов и его напарник попрощались с главным железнодорожным милиционером. Их сменил Федя Демчин, вышедший из дежурки.
— Ну что, Федор, скажешь по факту? Какие ошибки увидел при задержании? — спросил молодого милиционера Фоменко.