У Вячеслава сегодня выходной, и эта пауза в недельной служебной круговерти выражена даже внешне — он с утра в синем тренировочном костюме, как бы дал плечам отдохнуть от погон, и сидит уже рядом не замполит лейтенант Истягин, а щуплый, но крепкий парнишка, которому сейчас махнуть бы куда-нибудь на электричке с веселой гитарной компанией, а то и просто руки в брюки постоять с друзьями во дворе…
Тишина сегодня, тишина, но нет-нет, а стрельнет Вячеслав глазами в казарму — там за окном к телефону качнулась тень дежурного, кто-то о чем-то спросил, кто-то о чем-то доложил. Неспокойное окно. А на окнах квартиры Вячеслава — что там говорить! — нет пока на его окнах веселых, радующих глаз занавесок.
— Вот окрепнут тылы, — вздыхает Вячеслав, имея в виду: «Вот приедет жена, которая в Оренбурге заканчивает мединститут». — А там, глядишь, и прапорщик женится… А что? Целый военно-семейный совет!
Вячеслав умолкает — кому непонятно, как важно, чтобы рядом с казарменным веселил занавесками этот единственный дом! — и вроде бы засомневался лейтенант: приедет — не приедет Валя…
И теперь уже я рассказываю Вячеславу о доме, в котором гостил два дня назад, — вон там, за горами за долами, отсюда и не видать.
— Знаю, — соглашается Вячеслав. — И начальника заставы знаю — старший лейтенант Тамаз Бабаян, боевая семья…
И правда, их роднит одна и та же граница, один и тот же отряд. И если долго-долго от домика, который ждет Валентину, жену Вячеслава, идти вдоль границы — через речки и ручьи, через леса, по которым порой шастают и медведи, через пропасти и кручи, на которых любят выть шакалы, — то тропа приведет к точно такому же домику с наличниками и с крылечком, и ровесник Ирины, трехлетний Костя, сын Тамаза Бабаяна и наследный пограничник, скатится со ступенек к вам навстречу, и того, кто не в привычном военном, а в штатском, быть может, еще и окликнет: «Стой! Кто идет?»
В этом белом домике — «тылы» старшего лейтенанта Тамаза Бабаяна, лейтенанта Виктора Попова, лейтенанта Ильи Коршунова и прапорщика Сергея Сенцова. Точно — боевая семья. И Любовь, и Валентина, и Ольга, и Екатерина, такие разные и из разных мест сюда приехавшие, расскажут как о простом и обыденном о ночах, которые вдруг разрывает крик сирены, о тяжелых, спешащих «на левый фланг» шагах под окнами, о томительных часах ожидания, когда сердце тоже там, где внезапно «сработала система», о медвежьих следах у ручья, из которого хотелось напиться…
А Тамаз Бабаян, с антрацитовым блеском смешка в глазах, расскажет, как один медведь загонял до седьмого пота всю заставу по тревоге. «А застрелить жалко, — усмехнется Бабаян, — живой зверь, добрый, плюшевый, как в магазине».
Тамаз шутку уважает, и постепенно можно понять, что это тактический маневр начальника заставы — шуткой, веселым словцом приукрасить суровую прозу и доказать неискушенному гостю, что ничего особенного не происходит, что никакой жертвенности в смысле семейных обстоятельств нет — просто жизнь идет как жизнь со всеми ее оттенками и красками.
И жена его, Любовь, с учтивостью — к чему эмоции! — умолчит о том, как научилась просыпаться по слабому стуку двери, даже если Тамаз идет на обычную проверку; не сомкнет глаз, пока не услышит в прихожей знакомых шагов; как грустно держать вдруг ткнувшийся в руки среди забытых бумаг диплом инженера, так и не побывавший в отделе кадров; как удивилась однажды, когда муж потащил за собой на стрельбище и заставил стрелять, помогая стискивать в руке пистолет, потом автомат…
— Мне-то зачем? — спросила она, закашливаясь от горелого, серного запаха пороха.
— На всякий случай, — сказал Тамаз, впервые, быть может, за всю жизнь забыв улыбнуться.
Так, словно напоенный цветением горный воздух с гарью стрельбища, перемешиваются здесь две жизни. А если спросить солдат, они почти все вспомнят одно, хотя, впрочем, каждый свое: пышный и румяный, испеченный Любовью Константиновной пирог, пахнущий домом и почему-то защекотавший этим запахом в горле, пирог, торжественно врученный тебе перед строем начальником заставы в день рождения.
И, соединяя в единую две крыши над головой, воспоминания уведут размечтавшихся солдат в новогоднюю ночь, в ленкомнату, где стараниями боевых подруг их командиров были — совсем как дома — наряжена елка, накрыты столы. И когда начали читать стихи, затянули песню, а потом, толкаясь, столпились вокруг только что вышедшей под женской редакцией шутливой газеты «Новогодний сатириков», как-то сразу все подумали — и командиры, и их жены, и солдаты, — что все они действительно одна семья и на всех одни радости и одни тревоги.
Над заставой в ту ночь плыла луна, и снег еще продолжал падать — тоже весь очень лунный. Лунный свет. И теперь уже белые, стоявшие на белых тропах часовые увидели, как огни казармы пересекли две тени, — ровно в двенадцать начальник заставы и его заместитель пошли поздравлять с Новым годом наряды…
— Семья, — согласился Истягин, когда, повспоминав о далекой заставе, мы снова как бы вернулись к себе. Он перебросил Иринку с руки на руку и опять настороженно прислушался — нет, неспроста что-то сегодня зачастил телефон.
— Значит, они, ваши жены, по любви выбирают вас… А потом — принимают и вашу жизнь. Ну, а жизнь-то выбираете вы?
Как приходят на границу, на ту самую, где остаются навсегда? Мы начали перебирать, сопоставлять биографии, пути-дороги и пришли к выводу, что на пограничной службе случайных людей нет. Нет таких, кого прибило бы течением. Может быть, и есть единицы попавших сюда по ошибке, но граница их не принимает, не терпит, ибо и она выбирает по себе…
Начальник заставы старший лейтенант Иван Дмитриевич Косовец в этих же горах — правда, на другой заставе — служил срочную. Через полгода решил: бессонные ночи, тревожные тропы, вся жизнь «начеку» — его жизнь. После нарядов в каптерке — благо, там круглые сутки свет — готовился к экзаменам. Когда демобилизовался, поезд проскочил мимо дома родного — повез прямо в пограничное училище, в Москву. К родителям Иван заявился уже в форме курсанта. «Похож, — сказал отец, — даже очень похож», — и показал ему фотокарточку, на которой сам сфотографировался таким же молодым на фоне рейхстага.
А мать всплакнула — уже и младший, Виктор, примерял пограничную фуражку и примерял не зря; звала граница второго лейтенанта по фамилии Косовец. Значит, понравились, если двух сыновей взяла у родителей, значит, такой ее призыв, и зимовать теперь старикам одним в доме, и бродить в саду, где помнят мальчишек черешни…
Кто еще? Ну возьмем хотя бы старшину заставы прапорщика Николая Шкондина. Не традиционный старшина, нет в нем той коряжистой ухватости, когда иной, бывало, зыркнет взглядом, зыкнет голосом, шевельнет усом — и одеяла словно по струнке — и не шевелись!
У Николая тихий голос, простецкий взгляд, а сам он не старшинская косая сажень в плечах, а стройный, еще по-юношески перехваченный в талии. Он и команды подает негромко, как бы уважительно по отношению к почти ровеснику — подчиненному, но повелительно.
Как пришел на границу? А очень просто. Тоже служил в этих горах, демобилизовался, а приехал домой — затосковал. По тревогам, по нарядам, по всему тому, что так трудно объяснить, как говорится, некоторым штатским. И вернулся обратно, но уже прапорщиком, между прочим, не без помощи брата, тоже пограничника старшего лейтенанта Ивана Шкондина. Вот теперь как хочешь, так и понимай ее, «пограничную семейственность», которая приводит не куда-нибудь, а на дозорную тропу.
Ну, а как стал пограничником Вячеслав Истягин?
— Выходит, тоже по-семейственности, — проговорил он. — Дед Иван Еремеевич — старый пограничник, дядя Николай Порфирьевич — пограничник, и еще двоюродный брат Виктор… А если без наследственных «натяжек», то надо вернуться в девятый класс — до этого вообще не думал о будущем, — на урок истории, который начинался с сообщения о событиях на реке Уссури. То все история, история и вдруг сегодняшний день: где-то на тонком изгибе границы — вот она, прямо на карте, — шел бой…