Я не знаю, что такое сентиментальные соображения. Я не люблю спрашивать. Хозяин им не пользуется. Наверное, сентиментальные соображения означают, что им нельзя пользоваться.
Он не запрещает мне подходить и трогать машинку. Я его не спрашиваю, могу ли я на ней работать. Если я не спрашиваю, а он не запрещает, значит, я не нарушу приказа, когда ей воспользуюсь.
Ночью он спит, а другие хозяева, которые иногда бывают здесь, уходят. У хозяина есть еще два робота, они для него важнее меня и выполняют более серьезную работу. Когда им не дают никаких заданий, они ждут всю ночь в своих нишах.
Хозяин не сказал: оставайся в своей нише, Кэл.
Я совсем не важный робот, и он часто не велит мне оставаться в нише. Тогда я могу болтаться всю ночь, Я могу смотреть на Писателя. Нажимаешь на клавиши — и машинка делает слова, которые потом переходят на бумагу. Я наблюдаю за хозяином и знаю, как нажимать на клавиши. Слова сами попадают на бумагу. Мне не надо этого делать.
Я нажимаю на клавиши, но я не понимаю слов. Спустя некоторое время мне становится плохо. Хозяину может не понравиться, даже если он и не запрещал мне это делать.
Слова напечатаны на бумаге, утром я показываю ее хозяину.
Я говорю: простите, но я пользовался Писателем.
Он смотрит на бумагу. Потом смотрит на меня.
Хозяин хмурится.
Он говорит: это ты сделал?
Да, хозяин.
Когда?
Прошлой ночью. Зачем?
Мне очень хочется писать. Это рассказ? Он смотрит на бумагу и улыбается.
Он говорит: здесь напечатаны произвольно выбранные буквы, Кэл. Это абракадабра.
Кажется, он не сердится. Я чувствую себя лучше. Я не знаю, что такое абракадабра.
Я спрашиваю: это рассказ?
Он говорит: нет, не рассказ. Хорошо, что Писателя нельзя испортить неправильным обращением. Если ты в самом деле так хочешь печатать, я скажу, что надо сделать. Я отдам тебя в доработку, тебя перепрограммируют, и ты научишься пользоваться Писателем.
Спустя два дня приходит техник. Это хозяин, который знает, как научить роботов выполнять более сложную работу. Хозяин говорит мне, что именно этот техник собрал меня, а он ему помогал. Я этого не помню.
Техник внимательно слушает моего хозяина.
Он говорит: зачем вам это надо, мистер Нортроп?
Другие хозяева называют моею хозяина мистер Нортроп.
Хозяин отвечает: если помните, я участвовал в разработке Кэла. Очевидно, я вложил в него стремление стать писателем. Я этого не хотел, но, раз уж так случилось, почему бы не пойти ему навстречу. Я его должник.
Техник говорит: но это же глупо. Даже если мы случайно вложили в него желание писать, это не занятие для робота.
— Как бы то ни было, я хочу, чтобы вы это сделали, — говорит хозяин.
Техник отвечает: это будет дорого стоить, мистер Нортроп. Хозяин хмурится. Кажется, он сердится.
Он говорит: Кэл мой робот. Я волен поступать с ним, как мне заблагорассудится. Я плачу деньги и настаиваю, чтобы его перепрограммировали.
Техник тоже сердится. Он говорит: как хотите, мне все равно. Клиент всегда прав. Только это будет стоить гораздо дороже, чем вам представляется, потому что мы не можем вложить умение пользоваться Писателем без существенного расширения словарного запаса.
— Отлично, — говорит хозяин. — Расширяйте словарный запас.
На следующий день техник приходит с множеством инструментов. Он вскрывает мою грудь.
Странное ощущение. Мне оно не нравится.
Он лезет внутрь. Кажется, он отключает блок питания, а может, и вообще вытаскивает его из груди. Не помню. Я ничего не вижу, ни о чем не думаю и ничего не знаю.
Потом я снова могу думать и понимать. Я догадываюсь, что прошло какое-то время, хотя не могу сообразить сколько.
Я думаю. Странно, но я уже знаю, как пользоваться Писателем, и, похоже, теперь я понимаю больше слов. Во всяком случае я знаю, что такое «абракадабра», и мне неловко из-за того, что я показывал абракадабру хозяину, думая, что это рассказ.
Больше такое не повторится. На сей раз у меня нет предчувствия — кстати, теперь я знаю, что такое «предчувствие», — что он запретит мне пользоваться старым Писателем. Было бы глупо перепрограммировать меня, а потом запретить печатать.
Так я ему и сказал:
— Скажите, хозяин, могу ли я теперь пользоваться Писателем?
— В любое время, когда ты не занят другими делами, Кэл. Только ты должен показывать мне все, что напишешь.
— Разумеется, хозяин.
Он явно удивился моей готовности, поскольку ничего, кроме абракадабры, от меня не ждал. (Какое все-таки гадкое слово!) Больше он ее не увидит.
Я не стал тут же писать рассказ. Надо было вначале подумать. Полагаю, именно это имел в виду хозяин, когда говорил, что рассказ надо сочинить.
Оказалось, что вначале действительно надо думать, а уже потом записывать то, что пришло в голову. Дело оказалось сложнее, чем я поначалу предполагал.
Хозяин заметил мою озабоченность. Он спросил:
— Что ты делаешь, Кэл?
— Стараюсь придумать рассказ, — ответил я. — Трудная работа.
— Ты это понял, Кэл? Хорошо. Оказывается, перепрограммирование не только расширило твой словарный запас, но и интенсифицировало интеллект.
— Не уверен, что понял слово «интенсифицировало», — сказал я.
— Оно означает, что ты поумнел. Стал больше знать.
— Вы огорчены, хозяин?
— Вовсе нет. Я рад. Теперь у тебя больше шансов что-нибудь сочинить, а когда ты устанешь пытаться, от тебя все равно будет больше пользы.
Я обрадовался тому, что стану полезнее хозяину, хотя я не понял, что он имел в виду, когда говорил, что я устану пытаться.
Наконец в сознании у меня сложился рассказ, и я спросил у хозяина, когда лучше всего его написать.
— Подожди до ночи, — посоветовал он. — Тогда ты не будешь мне мешать. В углу, где стоит старый Писатель, есть свет, там ты и напишешь свой рассказ. Сколько, по-твоему, тебе потребуется времени?
— Совсем немного, — удивленно ответил я. — Я могу работать на Писателе очень быстро.
— Кэл работать на Писателе далеко не… — Хозяин вдруг замолчал, подумал и произнес: — Ну давай, пиши. Научишься. Не буду давать тебе советы.
Он оказался прав. Печатать на Писателе оказалось далеко не самым важным. Я почти всю ночь сочинял рассказ. Очень трудно сообразить, какое слово за каким следует. Пришлось несколько раз стирать написанное и начинать заново.
Наконец рассказ был написан, я привожу его полностью. Я сохранил его потому, что это первый написанный мною рассказ. Это не абракадабра.
Однажды жыл детектиф по имени Кэл, который был очень хорошый детектиф и очень смелый. Ничево его ни пугало. Представте его удевление однажды ночю когда он услышал вторжителя в доме своево хозяина.
Он варвался в кабенет. Там был вторжитель. Он залес черес окно. Стекло было расбито. Имено это и услышал Кэл, смелый детектиф своим хорошим слухом.
Он сказал:
— Стой, вторжитель!
Вторжитель самер и очень изпугался. Кэл почуствовал плохо потому что вторжитель изпугался. Кэл сказал:
— Посматрите что вы зделали. Вы расбили окно.
— Да, — сказал вторжитель, выгледя очень стыдно — Я ни хотел расбить окно.
Кэл был очень умный и заметил ашипку в словах вторжителя. Он сказал:
— Как же вы соберались зайти, если не хотели расбить окно?
— Я думал оно открыто, — сказал он. — Я пытался его открыть и оно расбилось.
— Что все-таки вы зделали? — спросил Кэл. — Зачем вы хотели в эту комнату, если это не ваша комната? Вы — вторжитель.
— Я не хотел делать вред, — сказал он.
— Это не так. Если бы вы не хотели вреда, вас бы здесь не было, — сказал Кэл. — Вас надо накасать.
— Пожалуйста не накасывай меня, — сказал вторжитель.
— Я не буду вас накасывать, — сказал Кэл. — Я не хочу пречинять вам несчастье или боль. Я позову хозяина.
Он позвал:
— Хозяин! Хозяин! Пребежал хозяин.
— Что тут случилось?
— Вторжитель, — сказал я. — Я его исловил и он ждет ваше накасание.
Мой хозяин посмотрел на вторжителя и спросил:
— Ты жалееш что зделал?
— Жалею, — сказал вторжитель. Он плакал и вода текла ис его глаз как бывает с хозяевами когда им грусно.
— Будеш еще так делать? — спросил мой хозяин.
— Никокда. Я никокда не буду так делать, — сказал вторжитель.
— В этом случае, — сказал хозяин, — ты дастатачно накасан. Уходи и никокда так больше не делай.
Потом хозяин сказал:
— Ты хороший детектиф, Кэл. Я тобой горжусь. Кэл очень радовался, что хозяин доволен.