Надрывно взвыла лебедка, шлюпка мягко опустилась на’ воду. Моряки, одетые в спасательные жилеты ядовито-оранжевого цвета, ловко спустились в нее по штормтрапу.
Замполит взялся за румпель, Егоркин пристроился рядом. Матросы уже разобрали весла, Егоркин звучавшим над волнами раскатистым “И – р-а-а-з!” – задавал темп гребцам. Не сразу, но приноровились, и шлюпка, подскакивая на накатной волне заспешила к песчаному берегу, на котором маячило несколько фигурок, а на желтоватой от слоев глины сопочке виднелись антенны и строения поста. Туман все еще цеплялся за береговые возвышенности.
Когда до берега оставалось не больше кабельтова, четверо матросов с берега, подняв носилки с лежащим на них человеком, осторожно вошли в воду и пошли навстречу. Постепенно вода поднялась им до бедер. А накатывающиеся на них волны старались свалить их с ног, захлестывали по грудь. Но матросы только приподнимали на руках тяжелые носилки и шли, шли навстречу шлюпке.
Когда шлюпка подошла вплотную, они стояли уже в воде по пояс. Суденышко плясало на волне, и погрузить в него носилки никак не получалось. На скользком грунте было трудно устоять, балансировать мешал страх уронить своего товарища в воду. Один из носильщиков поскользнулся и… тут замполит одним броском вымахнул за борт и успел подхватить носилки уже у самой воды. Холодная вода обожгла, дыхание стиснуло, он выругался “в три этажа”, борясь с болезненными ощущениями. Помогло… Баковые из шлюпки, предусмотрительно втиснутые Егоркиным в резиновые штаны от химкоплектов, тоже выпрыгнули в воду. Они стали придерживать шлюпку, и, наконец, больного удалось внести в шлюпку и уложить на банки. Исхитрившись, чтобы не накренить и не раскачать ял, офицер и матросы вновь влезли на его борт и заняли свои места. Изрядно промокшие (несмотря даже на облегающую резину) матросы гребли яростно и зло. Борт корабля стремительно приближался.
Пока шла вся эта операция, командир успел переговорить с постом, и выяснить суть дела. При погрузочных работах на станции, матрос получил по голове сорвавшимся тросом. Ушиб, отек, рваная рана на голове и потеря крови – ничего хорошего. Стоявший рядом с командиром майор Михаил Алексеев только тихо цокал языком, ругался себе под нос, и понимающе покачивал головой.
– Хреновые дела, командир, если все обстоит так, как я думаю! – мрачно резюмировал он переговоры с постом: – очень многое теперь будет зависеть от того, как мы его погрузим, как скоро дойдем, и как там встретят …
– Надо доложить оперативному, пусть медицину на уши ставит! – решил командир.
– Погоди, я должен осмотреть, а потом ты обстоятельно по существу им доложишь – времени, пока дочапаем, более чем достаточно будет!
– Дочапаем! Обижаешь – долетим! – сказал командир, вглядываясь в сторону приближавшейся шлюпки, храбро пробивавшейся навстречу неутихающим волнам.
– Вот если все обойдется – сразу займусь отработкой шлюпочной команды, а то все некогда! Гребут, как студентки в парке культуры и отдыха! – недовольно говорил офицер.
Тем временем, шлюпка уже заходила с кормы к кораблю под острым углом.
– Значит, так, – сказал офицер, когда опустят гаки шлюпочной стрелы, быстро крепим их и по штормтрапу поднимаемся на борт. В шлюпке остается Шаландин и страхует больного. Поднявшиеся на борт первыми хватают за руки последующих и быстро втягивают на борт. Напоминаю, гаки головами и лицами не ловить! – скомандовал офицер.
– Вот пусть только кого шарахнет гаком – тому я потом сам еще и так добавлю, мало не покажется! – грозно предупредил Александр Павлович.
Но встреча уже была организована помощником по всем правилам – корабль опять прикрыл шлюпку своим бортом от волны и ветра, гаки были поданы, а у штормтрапа уже стояли здоровяки из БЧ-2, которые в считанные секунды “повыдергивали” гребцов, замполита и Егоркина на борт. Тут же взвыла лебедка, и шлюпка была поднята и уверенно села на свои кильблоки. Корабль тут же дал ход и стал разворачиваться на курс в базу.
Фельдшер, помощник, флагманский врач, а также несколько человек, определенные в носильщики, уже ждали на шкафуте. Мигом сдернули с больного одеяло, изрядно промокшее от брызг волн, и заботливо укрыли сухим.
На таком корабле нет амбулатории, а в лазарете вдвоем уже не развернуться. Поэтому амбулаторию с импровизированным хирургическим столом развернули прямо в столовой, там было просторно, помещение расторопный фельдшер Арсланов уже даже прогреть и прокварцевать успел – на всякий случай, кто их знает. эти коварные микробы?..
Командир БЧ-5 распекал своего Ясенева:
– Ну все, дружок, я считаю, что у тебя на корабле дел больше нет, раз ты с “рогатыми” в спасатели подался? Подвигов в твоей жизни не находилось? Не хватало? Я тебе их в другой раз сам обеспечу! Погоди, возьмусь я за твое воспитание! На корабле у всех свои обязанности. А если каждая килька будет рваться в герои, пренебрегая ими – то на кой черт тогда мы все здесь? Сейчас – быстро переодеваться и под горячий душ – там уже вспомогательный котел запустили, а после – поесть чего-нибудь, помощник уже организовал. Смотри – если заболеешь – то объявлю саботажником и дезертиром с механического фронта!
Замполит уже быстро переоделся в своей каюте, проверил, чтобы все гребцы пошли в пышущую паром душевую и прогрелись. Чай пыхтел на плите, продовольственник даже своего собственного меда не пожалел, а кок щедро вываливал на противень с шипящими в масле макаронами “тушенку” из наскоро взрезанных банок, которые помощник “оторвал от сердца” из “стратегического личного НЗ”.
В закрытой каюте помощник и Егоркин, грозно говорили с Родаковым, которому досталось больше всех, и даже после душа трясся и был в синих “цыпках” с головы до ног, бледен, губы заметно тряслись. Холодная вода захлестнула его, и в резиновых штанах он привез добрых десять литров, к тому же в мокрой одежде он просто продрог под свежим ветром.
– Значит, так, слушай меня сюда! – заявил Кайрин командирским тоном, не терпящим возражений: – берешь стакан, выпиваешь, задерживаешь дыхание секунд на десять, а потом – запиваешь и заедаешь! Пей!
Егоркин в это время споро готовил бутерброды, сам поедая куски консервированного мяса прямо с ножа. (Сказывалось морпеховское прошлое…)
– Не буду! Я водку ни разу не пил! – сопротивлялся старшина Родаков.
– А кто тебе сказал, что это водка? – обиделся Александр Павлович, – это – чистый спирт!
– Все равно, и тем более – не буду!
– А кто тебя спрашивает – будешь ты или нет – разъярился помощник, это – не разврат какой алкогольный, а служебно-необходимое лекарство! Прямо детский сад цельно-запечатанных благородных девиц тут мне устраиваешь! Иначе сразит тебя воспаление твоих тяжелых от курения легких или гайморит, какой-то себе организуешь! Вот взял – и выпил! – Кайрин обвел его уничтожающим взглядом с головы до ног, хотя маленькому помощнику это было трудновато сделать. Однако – удалось. А вам приходилось видеть старпома, который бы смог терпеть пререкания? Вот то-то! Даже когда старпом делает вид, что их терпит, он в это время просто придумывает кары отступнику Устава.
Куда было деваться бедному Родакову! Он взял и выпил … Но недослушал он старшего лейтенанта Кайрина, который ему очень толково объяснил всю технологию употребления “лекарства”. А зря! Слезы хлынули из глаз, по горлу кто-то прошелся крупным рашпилем и заткнул его спазмами.
Так что, Егоркину пришлось заняться с бедным старшиной “ликбезом”. Когда тот, преодолевая спазмы, жадно влил в себя пол-литра воды, закусил всунутым ему в руку солидным и питательным бутербродом, его заставили обмотаться в одеяло и Кайрин вызвал дежурного по низам: – Родакова – в кубрик, два одеяла на него и пусть спит, пока не надоест! От ходовой вахты я его пока отстраняю – пусть метристы сами там думают, как вахту нести будут! – скомандовал он.
Егоркин невинно задал офицеру вопрос:
– Игорь Сергеевич! А вдруг мы Родакову отравленный продукт дали? Давай попробуем?