Чебышев просто блаженствовал.
Как часто бывает в таких случаях, миролюбивая игра переросла в дело чести и могла закончиться банальной дракой, пьяные амбиции взяли верх над разумом.
— Да помоги же, – заорал мне Семён Васильевич.
Подойдя сзади, я обхватил Большого и отбросил в сторону.
— Ну, гад! – замахиваясь, он кинулся на меня.
Автоматически, как учил нас прапорщик в армии, я поймал руку Большого, поднырнул под неё и, оказавшись сзади, заломил за спину, другой рукой провёл удушающий захват. Подержав несколько секунд, отпустил.
— Всё, успокоился?
Большой вытирал катившиеся из глаз слёзы и откашливался.
— Задушить мог, балбес! – прохрипел он.
— А ты руками поменьше маши. Хотя прапорщик вбивал нам, что пыжик – это птичка, но выполнять приёмы свой взвод научил четко… Так что, извини, но когда на меня замахиваются, действую чисто импульсивно, – похлопал по плечу Большого.
— Ну ты даёшь, – застёгивая рубашку, удивлялся Пашка, – где служил, в десанте?
— Молоток! – похвалил учитель. – И выпить можешь и за себя постоять. Борьбы нам хватит, – продолжил он, – давай стометровку наперегонки бегать…
— Докатился! – забурчал Семён Васильевич. – Ладно молодежь дурит, но тебе‑то стыдно.
— Спортом заниматься никому не стыдно. Я до тридцати пяти в футбол играл, – расхвалился Чебышев. – Посмотришь, как их обставлю, – кивнул на Большого.
— Я не побегу, – отказался тот, – только в животе всё перебултыхаешь.
— Отрастили с Гондурасом животы, – съязвил Лёша, – с меня пример берите. – Молчи, Квазимодо! Хоть слово про Бухенвальд, и схлопочешь по морде, – развеселил народ Чебышев.
Под конец компанию, конечно, развезло, но больше всех почему‑то Пашку, и я отправился провожать его.
Пока шли до троллейбусной остановки, он два раза упал, потянув меня за собой.
– … Чёртова гравитация!.. – матерился Заев, отряхивая брюки от грязного снега.
Я, чертыхаясь, отряхивал куртку.
В троллейбусе он несколько взбодрился оттого, что к нему обратилась девушка и попросила объяснить, как добраться до Дворца спорта.
Пашка с жаром принялся рассказывать, и из его слов выходило, что этот пресловутый спортивный дворец находится в его кровати…
Домой пришёл поздно. Жена критически оглядела мою грязную куртку.
— Пока ты отмечал взятие снеговичками снежного городка, я тут обледенела вся…
— В каком смысле? – сделал удивленное лицо.
— Замёрзла! – ответила она. Дрова сырые, не горят, – сделала паузу и, чуть подумав, добавила: – Дурак!..
— А чё дурак‑то?.. Следовало сказать – заледенела…
Обеды в столовой вновь ухудшились, и после Нового года профсоюзный лидер сам проявил инициативу в организации контрольных комитетов по надзору за качеством питания.
От нашего цеха, как и раньше, в комитете принимали участие два человека.
Я – от третьего этажа и Игорь – от четвёртого.
За полчаса до обеда мы шли в столовую и шерстили её работников. В цех возвращались довольные и сытые, с сознанием исполненного долга.
— Смотри! – толкнул меня плечом Игорь, когда однажды шли из столовой не по центральной, а по обводной дороге.
Впереди, громыхая тележкой, с деловым видом топал цеховой сквернослов.
Пройдя раскатанную ледяную дорожку, неожиданно остановился, плотоядно поглядывая на неё и борясь с подступившим детством.
Детство победило – он сделал несколько шагов назад, разогнался и с неописуемо блаженным видом заскользил по льду.
Хотел повторить номер в обратном направлении, но заметил нас. Убрав с довольной рожи улыбку, разразился матерной тирадой о козлах, которые лёд раскатывают и честным людям ходить не дают.
Затем схватил тележку, подумав, пнул её и быстро угромыхал, по пути на всякий случай костеря Горбачева и перестройку.
— Чего разозлился? – удивился Игорь. – Если такой стеснительный, следовало прежде по сторонам оглядеться.
— Русский человек сначала руки моет, затем в туалет идёт, – ответил ему.
Как мы не старались, качество питания и обслуживания лучше не становилось.
ЧАСТЬ 2
1
Восемьдесят девятый год ознаменовался крупнейшими событиями.
После выхода Плотарева на пенсию по значимости шли – вывод войск из Афганистана, падение берлинской стены и, конечно, трансляция по телевидению сериала «Рабыня Изаура».
Народ замер перед экранами и сопереживал несчастной рабыне.
— Я пущу вам пулю в лоб! – обещал всем Пашка, повторяя слова одного из героев сериала.
Теперь они с Чебышевым, вместо революционных песен, коверкая слова, развлекали купчиху бразильскими куплетами типа: «… А–а-а дунга рунгей–ра, дунги–и-и рунга–а-а…»
Я лично от Изауры в восторге не был. И к этому мнению меня активно подталкивали такие же чёрные, как бразильцы, наши кавказцы.
Мне они просто не давали прохода, но ещё сильнее – Татьяне.
«Соседей бить – последнее дело!» – переживал я, когда слышал уже от взрослых, что являюсь русской свиньей и они здесь – дома.
— А где же тогда мой дом? – вопрошал у них, но ответа не получал.
Жена убеждала, что неважно – русские или нерусские, плохие люди и у нас и у них есть, нам попались плохие…
Эту мысль как‑то высказала зашедшему в гости кузену.
— Верно! Сюда с Кавказа одно дерьмо едет. Кто там не ужился. Честные в своих республиках пашут, а не в России спекулируют, – вышел он из дома, кивнув мне головой.
Я поплёлся за ним.
У кавказских соседей шёл пир горой. Во дворе дымился костер, на котором стояло корыто с шашлыком.
Горцы сидели рядом с арыком, который местные именовали «говняевкой» и курили. Их жены мыли в арыке посуду.
— А вот появились свинячьи кунаки, – пьяно ухмыльнулся один из них.
Философ без размышлений поднял здоровенную каменюгу, чем вызвал некоторый переполох в рядах противника, и швырнул её в «говняевку», окатив грязной водой кавказцев.
— Ты чё, ты чё?! – распалялись они, вставая с корточек. – Порэжим!..
— Я вам порежу, ишаки черномазые! – поднял кирпич философ. – Башку‑то разможжу!
Я глядел на него и не узнавал.
Не привыкшие получать отпор горцы, ринулись в дом.
— Ну ты и террорист! – скорее похвалил, нежели осудил Валерия. – Им морду набьёшь, так мигом в каталажке очутишься за разжигание национальной розни. Проходили уже.
Сейчас с ножами выбегут, козлы, – тоже стал высматривать кирпич.
— Не выбегут! Пошли к участковому.
Там он заставил меня написать заявление, особо указав, что гости из солнечного Кавказа курят наркотики.
Вечером понаехала милиция, и, к моему удивлению, на самом деле нашли целый мешок маковой соломки.
На следующий день остатки кавказского контингента куда‑то съехали.
— Теперь нас точно сожгут! – переживала жена.
— Не сожгут! – успокаивал её кузен. – Побоятся!
А ты чего на них глядел? – обратился ко мне. – Лаврушники только силу уважают…
— Как ты, Валер, нехорошо говоришь, – урезонивала Татьяна. – Зачем людей обзываешь?..
В 1989 году на Советский Союз свалилась телемания. Не считая «Рабыню Изауру», народ, затаив дыхание, любовался на лица участников Первого съезда народных депутатов и упивался их речами.
«Бывало, на программу «Время» за уши не затянешь, а сейчас все политизировались», — думал я, наблюдая, как депутаты тянули вверх руки, избирая Михаила Сергеевича Горбачёва председателем Верховного Совета СССР.
По стране росли кооперативы и витал притягательный запах денег. Денег и политики! Весной девяностого года, народ, затаив дыхание и открыв рты, глазел на внеочередной Чрезвычайный съезд народных депутатов, на котором 14 марта Горбачёва избрали первым президентом СССР, как оказалось и последним.
Какая там работа?..
Весь день в цеху гремело радио, транслируя репортажи со съезда. На съезде приняли манифест о суверените России. Такого маразма мы ещё не видели. Борису Николаевичу Ельцыну нужна была власть и он брал её несмотря ни на что, пусть даже рухнет страна…