Перед обеденным перерывом Левушкин отправился к поливальщикам, а я снял с тутовника свою сажень и начал замерять выработку.
Как же я буду управляться? Сейчас хоть Паша здесь, а дальше? С кем посоветуюсь? На Левушкина надежды нет. Будь мы в Ербенте, по животноводческой части Анкар-ага на любой вопрос бы ответил, а тут он сам как двухдневный теленок. Ну вот почему, например, выработка разная? Учетчиком был — замерил, и все. А теперь думай. Поглядеть — все работают на совесть, ни одна не отойдет, не бросит кетменя, а станешь замерять — у всех показатели разные. Вот рядом две колхозницы, молодая и постарше: у одной восемь соток, у другой пять.
— Тетенька, — сказал я, подходя к пожилой, — если так дело пойдет, вы за день только-только норму дадите. Пять соток у вас.
— А у нее сколько? — спросила женщина, кивнув на соседку.
— Восемь.
Женщина распрямила спину и, опершись на кетмень, внимательно оглядела ряды, обработанные соседкой. Потом молча посмотрела на меня. Вижу, она мной недовольна.
— Думаете, я неправильно замерил? — спрашиваю.
— Уж это ты сам смотри! — Она одернула на поясе платок и, взмахнув кетменем, срубила ветвистый кустик. Потом отложила кетмень, нагнулась и, с корнем вырвав сорняк, отбросила его в междурядье. Снова взглянула на меня. Я стал наблюдать за ее соседкой и сразу сообразил, что хотела сказать мне своим взглядом пожилая колхозница.
— Сделали вы много, — говорю, подходя к молодой женщине, — но принять такую работу я не смогу.
— Почему? — Она встревоженно взглянула на меня.
— Вы все корни пооставляли — они завтра же прорастут. Посмотрите-ка, как получается у вашей соседки!
— Некогда мне по сторонам смотреть! — Она сердито отвернулась и вытерла лоб концом головного платка.
— Но ведь на своем участке вы так, без разбора, гнать не станете, — продолжал я, стараясь говорить как можно строже. — Придется переделывать.
— Не буду. Хоть убейте, не буду! — выкрикнула женщина и заплакала.
— Тогда можете сидеть дома, — сказал я и, боясь, что не выдержу слез и сдамся, быстро зашагал прочь.
Так я и знал: не станут они меня слушаться. Да и то сказать, какой из меня бригадир? Так, мальчишка, письмоносец… А может, просто молодуха попалась такая строптивая? Надо бы спросить у Солтанджамал — она своих людей знает.
Я дошел до кибитки Солтанджамал, взялся уже за ручку двери и замер: в кибитке кричал ребенок. В следующую минуту я сообразил, что в общем-то тут нет ничего удивительного — должен же когда-нибудь ребенок родиться, — но это соображение не прибавило мне решительности.
Входить или не входить? Я ведь даже не знаю, как положено обращаться в таких случаях. Может, все-таки войти? Я осмелился, громко кашлянул и открыл дверь.
Солтанджамал полулежала на кошме, облокотившись на левую руку. Возле нее сидели тетя Огулдони и какая-то старуха. Старуха держала спеленатого ребенка. Увидев меня, Солтанджамал широко улыбнулась, потом, спохватившись, закрыла лицо руками. Но я успел увидеть — никогда еще Солтанджамал не была такой красивой.
— Входи, Еллы, чего ж ты! — громко окликнула меня тетя Огулдони.
— Поздравляю вас! — сказал я, не решаясь подойти ближе. — Кто родился: мальчик или девочка?
— Девочка…
— Желаю ей долгой жизни!
— Так не говорят, сынок, — прошепелявила старуха. — Когда рождается девочка, родителей не поздравляют. Таков обычай.
— А как надо сказать?
— Просто сказал бы: «С прибылью вас».
Я чувствовал, как нестерпимо Солтанджамал слышать эти слова. Мне стало душно.
— Несправедливый обычай! Я желаю дочке Солтанджамал долгой жизни! И счастья! А девочки нисколько не хуже мальчиков. Вон наши женщины как работают!
Последнюю фразу я почти прокричал, смутился и, забыв, что приходил к Солтанджамал жаловаться на одну из колхозниц, выскочил на улицу.
Глава двенадцатая
Я уже второй месяц бригадир, стал даже в хлопке немножко разбираться. В соседний колхоз ездили учиться, Левушкин брошюрки давал. Все как будто идет неплохо. К началу августа хлопок окреп, корни стали мощные, твердые, кусты распушились, переплелись. Четыре раза обрабатывали — если бы не школьники, вряд ли справились бы. Раньше, когда учителем работал, дождаться не мог конца каникул — в школу тянуло, а теперь подумать боязно, что будет, когда ребята за парты сядут…
Сначала, в охотку, школьники строем шли в поле, песни пели, а потом уставать стали. Ведь наравне со взрослыми — целый день на жаре. Директор школы к Паше ходил. «Вы, говорит, сами учитель, должны понимать: каникулы даны детям для отдыха». Отмолчался Паша. Понимать-то он понимает… Зато когда в районной газете появилась заметка о лучшей нашей школьной бригаде — с призывом «пропагандировать опыт ербентских тимуровцев», Паша поехал в район ругаться. Гордиться тут нечем, заявил он, и идем мы на детский труд от безвыходного положения. А пропагандировать здесь нечего — ребятишки двенадцати-тринадцати лет с утра до вечера на солнцепеке кетменями машут!
Мучительней всего оказалась чеканка. Вообше-то легкая операция — срывать верхушки стеблей, чтоб хлопок в рост не шел. Кажется, чего проще, а без опыта опять не получается. То мало, то слишком много отхватишь — сколько кустов перепортили, пока приноровились.
К концу уже вообще не знали, как быть. По правилам агротехники положено провести пятую обработку, а кусты так переплелись, что не только конный культиватор, — кетмень не пролезает: весь хлопчатник поломать можно. Спорили-спорили вечером в правлении, никто толком не знает, как поступать. Паша за стройматериалами уехал, а Левушкин одно твердит: «Не проведем культивацию — нагоняй дадут!»
Интересно получается: требуют сводку — провели культивацию, а польза от неё или вред, это никого не волнует. Дай сводку вовремя, и шабаш.
Спорили мы до хрипоты, наконец отправили Левушкина в сельсовет, позвонить, — может, разрешат не проводить, учитывая местные условия. Но — поди добейся!.. Мы это сразу прочитали по лицу Левушкина, когда он вернулся из сельсовета.
— И правильно! — сказал Поллык-ага, услышав, что в районе решительно требуют не отступать от правил агротехники. — Там сидят люди с головой — начальники! Побольше нашего знают, Еллы. Твое дело маленькое: сказано — выполняй.
Я вообще-то никогда не спорю со старшими, тем более — старик, а тут не выдержал:
— Занимайтесь своими баранами, Поллык-ага!
Старик, конечно, стал кричать. Он, дескать, член правления, и я без году неделя бригадир, мое дело на ишаке письма развозить… Обидно кричал, но я ни слова ему больше не сказал. За меня другие бригадиры вступились, пригрозили даже: если он много будет на себя брать, ревизию на ферму назначат. Поллык-ага сразу присмирел — ревизии он боялся даже больше, чем Санджарова.
Глава тринадцатая
Третью ночь Паша и Нунна-пальван спят на штабелях возле Керкинской пристани. Горы пакетов с минеральными удобрениями, мешки со жмыхом, тяжелые, пахнущие бензином бочки — весь берег завален товарами, доставленными сюда по железной дороге. Дальше их надо переправлять водой. Барж не хватает, и экспедиторы, завскладами, председатели колхозов живут здесь, на берегу, под открытым небом, совсем как во время весенних перекочевок. Спят прямо на своих бесценных, тяжкими хлопотами добытых досках, удобрениях, запчастях. Паша лежит на штабеле пахнущих смолой досок, который уже третью ночь служит им с Нунной-пальваном постелью.
Шумное племя снабженцев, истомленное беготней по инстанциям и бесплодными стычками с начальником пристани, к вечеру притихло, угомонилось. Люди пьют чай, вскипяченный тут же на костре, и ведут мирные неторопливые беседы. Тихо серебрится под луной вода. На той стороне в парке играет музыка. Век бы лежать вот так и смотреть на тяжелую литую воду. Но Паше не до созерцания красот, на душе у него скверно — две педели уж как из дома. Хлопок, скотина, а главное — Паша не боится признаться себе, что это беспокоит его сейчас больше всего на свете, — как там Бибигюль? Ведь ей уже пора разрешиться…