Меж тем она продолжала свои действия. Она приподняла сзади его пиджак и проникла ладонью за брючный пояс. Она нащупала его крестец. Она несколько раз обошла вокруг крестца пальцами. Затем она сдвинула ладонь вверх и опять возвратила ее к крестцу, но уже под трусами. Она уперла пальцы в крестец и сползла ими ниже, в мягкие области, куда никто никогда не проникал. Она снизу ощупала нижний торец позвоночника, и мужчина слегка приподнялся на кресле, облегчая дальнейшее продвижение удивительных пальцев вперед.
Когда недлинные, хорошо обработанные ногти скользнули в область нечастых, упругих волос, мужчина не выдержал. Он отъехал на кресельных роликах в сторону, вместе с тем энергично разворачивая кресло так, что женщина потеряла равновесие и размашисто села к нему на колени. Теперь уж его руки стали действовать; он схватил женщину снизу за задницу и, притянув к себе подол ее юбки, погрузил обе руки в межбедерное пространство. Он вскочил на ноги, своим задом отбросив кресло к стене. Она оперлась о стол передней поверхностью своих бедер и нащупала пальцами его вздувшийся член. Быстро, на ощупь, как это может сделать только медсестра, она расстегивала все то, что требовало немедленного освобождения, в то время как он задирал кверху юбку, тащил книзу трусики и, раздвигая бедра запястьями, запускал между ними все глубже свои скрюченные от напряжения пальцы, проникал, хватал, мял.
— Как тебя звать, красавица? — свистящим, прерывистым шепотом выдохнул он ей в ухо, перемещая уже свои руки выше по ее ягодицам, бедрам, талии, животу и освобождая от них направление, подготовленное для иной, более глубокой атаки.
— Ты же смотрел документы, — так же тихо, низко, со сводящей с ума хрипотцою ответила она, поворачивая к нему голову, накладывая свои руки на его и подтягивая их к тем местам, где тоже набухло, и ныло, и требовало. — Сожми здесь сильнее. Ну? Ну!
— Я забыл…
— Зови меня Оленькой, — сказала она сквозь зубы, сведенные мучительно сладкой судорогой. — Оленькой, — повторила она уже расцепив зубы, обмирая от глубины нижнего вторжения и пытаясь понять, что за слезы — стыда или радости — текут у нее по лицу.
Они проснулись разом, будто от синхронного внутреннего толчка. Они осознали себя накануне нового тысячелетия, в туннеле, в реальности; они оба с тревогой подумали, что толчок мог бы быть внешним. Они вместе потянулись к кнопке, и руки их столкнулись в темноте и схватились одна за другую.
— Ты что? — спросил он шепотом. — А если мы уже…
— Поняла, — сказала она, почему-то шепотом тоже, и полезла за фонарем.
— Слышишь? — спросил он. — Не свистит.
— Ага.
Она нашла наконец фонарик и пустила луч вверх. Темный свод, такой же, как и в начале пути, перемещался назад не быстрей человеческого шага. Двое переглянулись при свете фонарика.
— Сейчас глянем вперед, а там все то же, — сказал он. — Немножко не дотянули… километров пятьсот.
— Не каркай, — сказала она неуверенно. — Кто будет смотреть?
— А кто у нас впередсмотрящий?
— Не знаю. Давай вместе, а?
— Давай. По счету «три». Раз, два…
— Стой! — сказала она. — Давай договоримся так: если там рельсы, не хныкать. Может, пятьсот — а может, всего пять. Ты ж понимаешь, расчет не может быть точным ну прямо до сантиметра.
— Ага, — сказал он. — Будем смотреть?
— Ну. Раз, два… три!
Они посмотрели.
Рельсы уходили вперед, и конца им не было.
— Но мы же еще не остановились, — сказала она, чувствуя комок в горле и легкую нервную дрожь. — Вспомни: разве мы разогнались так уж быстро?
— А я думаю, — сказал он, — что за столько лет смазка в колесах могла и загустеть.
— И что?
— Ничего.
— Ты пессимист, — сказала она с неудовольствием и погасила фонарь.
— Опять экономия? — хмыкнул он.
— Просто я хочу в туалет. Подвинься.
Она использовала унитаз и уступила место товарищу. А чего я ждала, подумалось ей. Наверно, я ждала, что мы подъедем так, как поезда подъезжают к вокзалам. Тихонько подъедем, и — р-раз!
— Слушай-ка, — сказал Игорь в темноте. — А ведь там, в конце, должна стоять испанская вагонетка.
— Да, — с удивлением согласилась она. — Я как-то об этом не думала.
— Интересно, она такая же — или нет?
— Конечно, нет: на ней же двигатель, тормоз…
— Ну, я имел в виду, где ее сделали. К примеру, если бы я был Jefe, — предположил он, — я бы сделал ее на своих заводах; но он мог и сказать Сталину: сделай-ка мне заодно. Главное ведь все-таки не двигатель и тем более не тормоз, — добавил он внушительно, — главное в этом ходовая часть.
— Не знаю, — сказала Мария. — Он не успел рассказать мне об этом, а я сама не догадалась спросить. Я полностью сосредоточилась на расположении станций, так как это было гораздо важней.
— По-моему, мы едва не остановились, — сказал Игорь. — Зажги фонарь.
Мария включила фонарь.
Они посмотрели вперед, и у обоих дух захватило. Впереди, в черном пространстве над рельсами, громоздилось нечто. Оно было так велико, что полностью перекрывало собой туннель. Оно было похоже на пробку в туннеле. Они переглянулись и прочли друг у друга на лице единственную тревожную мысль: удастся ли пролезть между туннельной стеной и краями внезапной преграды.
Их вагонетка, такая маленькая в сравнении с тем, что ждало впереди, подъезжала все ближе. Фонарик Марии высвечивал в преграде какие-то будто неровности, и Игорь достал свой фонарик и присоединился лучом. Два луча проявили огромный портрет, в размер туннеля плывущий навстречу. Человек среднего возраста, лысоватый, по лицу склонный к полноте, смотрел на них взглядом цепким, требовательным и беспощадным.
Мария расхохоталась.
— Это Jefe, — сказала она сквозь смех царевичу, тоже вмиг развеселившемуся — их смех резко отражался от стен. — Боже, какая прелесть! А наш-то, смотри, ничего такого не повесил… ну конечно! Аскет был!
— Этот повесил не потому, — сказал Игорь, отсмеявшись. — Он просто был уверен, что ему эта штука не понадобится; хотел встретить врага как бы лицом к лицу.
— Не надо! — возразила Мария. — Они оба были уверены, что не понадобится.
Вагонетка подошла почти вплотную к портрету. Теперь обоих волновало — а что там, за ним. Вдруг портрет нарисован на чем-то более основательном, чем фанера или что-нибудь вроде того.
Вагонетка мягко ткнулась фарой в портрет. Пару секунд не происходило ничего; затем из-за портрета послышался негромкий металлический лязг, и кажущееся огромным сооружение подалось назад под этим слабым ударом.
— Пора выгребаться, — сказала Мария и стала выбрасывать наружу мешки.
Они вылезли из вагонетки, мысленно попрощались с ней, такой сейчас милой и трогательной, ставшей частью их прежней жизни, и налегли на портрет. Опять послышался лязг, и портрет явственно откатился. Туннель вдруг кончился; свет, показавшийся им очень ярким, упал на них со всех сторон. Они шагнули вслед за портретом и ощутили себя в открытом пространстве.
Они отошли от рельсов, осматривая зал, оказавшийся длинным и представлявший собой странный гибрид вокзала с часовней. Посреди противоположной от рельсов стены висел Спаситель в окружении небольших фигурок святых, трудноразличимых на расстоянии; два ряда кресел, обращенных лицом к Нему, располагались параллельно рельсовому пути между двумя толстыми колоннами в центре зала; а на оставшейся части пути, расположенной за портретом до самого конца зала, стоял целый поезд из маленьких крытых вагончиков. Неяркий свет со стен и колонн струился к белому потолку и, отражаясь от него, мягко заливал помещение.
— Да-а, — произнес Игорек. — Что-то не кажется мне, что так уж никто об этом не знает.
Мария молчала, остро ощущая себя в Испании. Сделав шаг к противоположной стене, она коснулась пальцами своего лба и далее призадумалась. В конце концов она перекрестилась дважды: вначале справа налево, затем в обратную сторону.
— Ты же понимаешь, — пробормотала она, обращаясь к Спасителю. — Ты простишь.