Герман на пути к выходу, где толпились встречающие, почтительно поддерживал старую даму под руку. Он и она были первыми прибывшими с рейсом, поскольку не сдавали багажа. Всю свою экипировку старая дама оставила в Москве нуждающейся подруге.
Герман пристально и нервозно вглядывался в лица и фигуры встречающих, выискивая в этой толпе человека с книгой в руке.
И тут началось вдруг то, что закружило Германа в каком-то вихре, не дающем возможности ни опомниться, ни оглядеться. Его ослепил фейерверк фотовспышек. Люди с телекамерами и прочими орудиями газетно-журнального репортерства задавали ему вопросы. Старая дама не успевала их переводить. Он старался отвечать поровну во все микрофоны и одновременно выискивал глазами человека Буша. Со всех сторон доносилось до него: «Хеллоу, рашн Санта-Клаус!», «Рашн Санта-Клаус, ю а велком!»
Короче говоря, легко представить, что происходило в аэропорту Кеннеди после сообщения с борта самолета о том, что русский джентльмен героически спас старую леди от клинической смерти!
Спасителю жали руки еще два служебных Деда Мороза, вручавших людям какие-то листовки. На шее у него кроме кейса повисли счастливые дочь и зять спасенной. Старая дама первым делом спросила у дочери:
– Как Дашенька?
– Никаких перемен. Очень хорошо, что ты вернулась. Стало страшно оставлять ее одну дома.
10
Герман окончательно растерялся. В башке снова безжалостно затрещало от совершенно немыслимых событий этого дня. Он так устал, что просто не мог думать о драматической разминке с человеком Буша.
Когда его чуть ли не силком усаживали в «Линкольн», он все еще выискивал на стоянке тот самый… экипаж?.. фаэтон?.. карету?.. шарабан?.. ландо?.. но там столько стояло этих лимузинов, что он просто плюнул на все и решил, что утро вечера мудренее. Тем более близкие старой дамы обещали ему помочь после праздника в поисках нужного человека и все устроить к лучшему. На худой конец, можно будет либо дать объявление о розыске в местной газете, которую выписывают чуть ли не в каждой эмигрантской семье.
Удрученность Германа была такова, что он даже не смотрел из окна лимузина на вечерний, блиставший разноцветными огнями Нью-Йорк…
11
Когда поднялись на лифте, зять старой дамы позвонил в дверь. Немного погодя, прислушавшись к чему-то, открыл ее своим ключом. Приехавших встретила в передней девочка-подросток, Даша.
У нее была внешность человека, не только за собой не следящего, но и испытывающего тайное удовольствие от постоянной неряшливости и пренебрежительного отношения к самой идее порядка.
Чувствовалось, что она совершенно равнодушна к родственникам, сказала «привет», лишь повинуясь правилу, навязанному взрослыми. Все это в соотнесении с ранее услышанным и с собственными догадками произвело на Германа самое грустное впечатление.
На Деда Мороза Даша взглянула ироническим недоверчивым взглядом.
Правда, она подала ему руку и представилась самым холодным, сухим и казенным образом – явно только для того, чтобы лишний раз «не доводить предков».
Герман почувствовал, что Даша – существо еще более несчастное, чем он сам, и добродушно представился: «Герман».
Юная депрессантка сказала:
– Лучше бы вы сняли эту праздничную спецодежду и заодно переоделись.
Фразу эту она произнесла тоном, дающим понять Герману, что выкаблучиваться тут больше не стоит и что она вообще не принимает такой дорогостоящий подарочек предков, как персональный Дед Мороз.
12
Все вскоре сели за празднично сервированный стол. Даша не высказывала ни малейшего желания вести застольные разговоры. Казалось, ей были до лампы даже рассказы бабушки о либеральных, но удручающе тяжких временах жизни в Москве. Потом она, всех поблагодарив, вообще ушла из-за стола читать письма московских подружек и друзей.
Описывать, как принимали Германа в доме старой дамы, которую, оказывается, звали Верой Аркадьевной, не стоит.
Скажем лишь, что, на удивление хозяев, он легко и с аппетитом приделал полбутылки «Абсолюта» и полакомился всяким замысловатым заморским закусоном. Гусь жареный, сочный и нежный, подан был на огромном блюде и лежал на нем, словно на осеннем болотном лугу, в россыпи клюквы, посыпанной сахарным инеем.
При появлении гуся Герман впал вдруг в задумчивое состояние. Это в его мозгу, обожавшем легкомысленные игры самых странных и непредвиденных ассоциаций, мелькнул образ одной сочинской пыш-нотелой, невероятно аппетитной птички. Самое странное было в том, что «на солнечном пляже в июне» Герман звал эту «девчонку, звезду и шалунью» Снегурочкой. На глазах пляжной публики, привыкшей за годы перестройки не удивляться падению в прах и ничтожество самых священных кумиров и крушению моральных устоев, казавшихся вечными, поддатый воркутинский красавец носил совершенно нагую, загорелую Снегурочку на руках и распевал строку великого романса «Мадам, уже падают листья…». А голенькая мадам шептала ему на ухо: «Геша, таю в агонии… таю… таю…»
Герман вздохнул при этом воспоминании так тяжело, как вздыхают люди по безвозвратно сгинувшим псу под хвост ценностям.
Помогая резать кондитерский шедевр, торт «Горби», он как-то неловко повернул шею и вскрикнул от адской боли в шейном позвонке. На его жуткий крик явилась из комнаты Даша. Герман, не замечая натужной, панической мимики всех ее родственников, простодушно рассказал, как он меньше суток назад неудачно, точней говоря, удачно повесился.
– Это был, – сказал он, – апогей застоя ума, чести и совести. Натуральный крах всего моего душевно-экономического пространства в результате трагедии азартных игр и восстановительного пьянства. Последовало «Поражение» по горизонтали, то есть железное фиаско. Я сказал себе – так жить нельзя, сыграл по вертикали с «Фигурой из веревки» ва-банк, но сорвал петлею крюк с потолка. Теперь я с вами, очень рад, но шею, господа, ломит.
– Он по казал всем присутствующим кровоподтек под скулою.
Даша спросила:
– Вы действительно вешались? – Герман кивнул.
– Без дураков?
– Герман снова кивнул.
– Расскажите, что вы чувствовали за одну секунду до того, как отпихнули табуретку.
В испуганном и раздражительном взгляде отца девочки, обращенном к старой даме, было откровенное недоумение и злой вопрос: «Где вы, мадам, ухитрились раздобыть этого монстра?» Мама девочки, закрыв глаза, откинулась на спинку стула. Это была поза отчаяния и покорности судьбе. Старая дама наблюдала за происходящим, если можно так выразиться, с чувством стоического доверия.
– Я слышал музыкальное, как говорится, сопровождение, то есть аккомпанемент. Кажется, в мозгу у меня мелькнуло сожаление, что останавливаться поздно. Вслед за сожалением в моем уме возник сатирический куплет: Друзья, прощайте, Я умираю. Кому я должен, Тех всех прощаю.
– Вы плохо завязали петлю?
– Наоборот, прекрасно. Но ведь, к счастью, у нас в государстве все держится на соплях. Крюк от люстры вырвало с корнем, и я свалился на пол.
– Зафиксировали свои чувства, когда поняли, что ничего не вышло?
– Положа руку на сердце, был ужас и счастье, как после смерти во сне. Навек считаю себя идиотом. Все же у меня теперь наметились кое-какие выходы с нитью Ариадны в руках из лабиринта пропащей жизни. Так что предлагаю выпить шампанского за трагический недовес этого тела и за торжество второго моего личного рождества!
– Смутившись, Герман совсем запутался.
– Налейте и мне полбокала, – попросила Даша, не переставая разглядывать нашего самоубийцу с интересом, ясным только ей одной.
– Я, конечно, идиотина, люди очень удивлялись бы, потому что я всецело обожал жизнь, можно сказать, носил ее на руках, не жалея времени и денег, но попал под влияние Внуго… это внутренний голос… Выпьем за жизнь в компании, которую я не забуду теперь уже до самой законной смерти от рук несчастного случая, болезни или исхода дней!