После секундного колебания рыжий устремился за мной. Он по сравнению со мной – что лошадь рядом с человеком. Шансов обогнать его – никаких. Шансов перехитрить – множество. Во мне поднялось озорное чувство – мне он не страшен!
Мы мчались вниз по ножке стола, затем по полу, до стены. Как говорится в таких случаях в человеческой литературе, «он уже чувствовал на шее дыхание преследователя». Между нами полметра, тридцать сантиметров, мы бежим по диагонали, поднимаясь по стене, и тут, у самого угла, я поворачиваю и несусь вниз, этим уничтожая свое преимущество. Теперь между нами сантиметров десять, не более. Еще одно усилие…
Я отталкиваюсь всеми своими шестью ногами от стены и лечу по дуге вперед. Это тоже не по правилам. Муравьям по собственной воле таких прыжков делать не дано. Мой преследователь продолжает бежать вниз. Это мне и нужно. Там растянута небольшая, но прочная сеть моего давнишнего недруга – паука. В эту сеть мой преследователь благополучно влетает. Я на несколько секунд задерживаюсь, глядя, как к нему, бьющемуся в сети, устремляется паук. Мне его не жалко. Я – человек из породы формика сапиенс, и, если на меня нападают хищники, я защищаюсь.
Вот и Лена. Она бежит к столу посмотреть, не пришел ли я. Я пришел, Леночка, сейчас буду здесь. Я спешу вверх.
– Здравствуй!
– Здравствуй, – говорит Лена. – Почему ты вчера не приходил?
Она не ждет ответа. Она спешит поделиться со мной главной новостью.
– Ты знаешь, Герой (что за дикое имя она для меня придумала), что сегодня написано в газете?
Я знаю, я слышал, потому что сегодня все человечество только об этом и трезвонит.
– Там пишут, что в Перу живут очень громадные муравьи, которые умеют строить дороги. Вот здорово, а? Если бы я могла, то обязательно взяла бы тебя с собой и полетела в эту Перу…
Бедная девочка, ей еще учиться и учиться. Перу – среднего рода. Надо говорить: полетела бы в это Перу.
– Ты какой-то встрепанный сегодня, я тебя просто не узнаю. Может, это не ты? Нет-нет, я шучу.
Она не могла ошибиться. Еще давно, месяц назад, она сказала:
– Я очень боюсь перепутать тебя с каким-нибудь обыкновенным муравьем. Можно, я капну на тебя масляной краской? Совсем немножко на спинку? По пятну я тебя буду узнавать!
С тех пор я хожу с красной отметиной, что вызывает некоторое недоверие ко мне у стражников при входе в муравейник.
– Представляю, как тебе скучно одному, – пожалела меня Лена. – Может, тебе в самом деле съездить в Перу? Если они окажутся ненастоящими, ты всегда сможешь вернуться. Я тебя буду ждать, даже если придется ждать десять лет.
– Лена, – слышно из кухни, – обед на столе.
– Жди, Герой, который не боится паука, – сказала Лена. – Я быстренько поем, и мы будем делать уроки.
Она убегает на кухню.
Мы с ней, надо сказать, познакомились на почве грамматики.
Тогда у меня, кроме старика, не было знакомых людей, но я очень тянулся к людям. Настолько, что, когда попал в дом к этой девочке, решил рискнуть. Она как раз писала какое-то упражнение и сделала элементарную ошибку, не помню уж какую.
Я с мужеством отчаяния выполз на страницу тетради и стал бегать кругами по ошибочной букве.
Не глядя, девочка стряхнула меня со страницы. Нельзя сказать, что это приятное ощущение, тут можно и ногу потерять, но я снова влез на страницу. После моей третьей попытки девочка поглядела на букву и задумалась. Думала она вслух, и, когда пришла к правильному решению, я тут же побежал к лишней запятой.
И тут она догадалась, что я не просто муравей, а муравей с грамматическим уклоном. Так она мне и сказала.
Вообще-то Лену ничто так не поражает, как моя грамотность. Она согласна примириться с тем, что я мыслю, могу поддерживать с ней примитивный разговор. Но моя грамотность! Она готова мне памятник поставить за то, что я помог ей исправить тройку в четверти. Видно, мы склонны ценить в других не то, что воистину достойно хвалы, а то, чего не хватает в нас самих. И вообще она в глубине души подозревает, что я притворяюсь. Что я в самом деле нечто вроде прекрасного принца, полагающего нужным до поры до времени скрываться под видом муравья. Нет, она этого не говорит вслух, она даже сочувствует моему одиночеству и хотела бы, чтобы я нашел подобных себе. Но по некоторым ее недомолвкам я убежден, что она намеревается, когда вырастет, поцеловать меня или принести мне какую-нибудь жертву, и тогда я в мгновение ока обернусь добрым молодцем и возьму ее в жены. Что ж, не спорю. Если эволюция вознамерится сделать еще один неожиданный шаг и превратит меня в человека, я согласен жениться на Лене, ибо она – единственное существо на свете, ради которого я готов пожертвовать жизнью. Я открою еще одну тайну: я мог бы убежать, не губя рыжего муравья, но боялся, что он может укусить Лену. И эта мысль была смертным приговором тому бандиту. Именно она, а не мои высокие рассуждения о праве формика сапиенса на самозащиту.
– Ты соскучился без меня?
Нет, милая, я не успел соскучиться. Я думал.
– Ты не представляешь, сколько нам сегодня задали.
Мы принимаемся за уроки.
Сегодня я делаю уроки рассеянно, сам чуть не пропустил квадратный корень. У меня из головы не лезут эти проклятые перуанские гиганты. Чужие, вернее всего, безмозглые существа. А вдруг (на миг забудем о том, что этого быть не должно) они научились мыслить? А что, если именно в них – мой единственный шанс? Ведь в моих руках сейчас, возможно, судьба не только муравьиной, но и человеческой цивилизации. Человечество даже не подозревает, как оно одиноко. Об этом знаю только я.
А Лена, как всегда, читает мои мысли.
– Ты хочешь в Перу?
Нет, что ты. Мне и здесь хорошо.
– Не ври, хочешь. Но ты обещаешь вернуться обратно?
Что мне делать в Перу? Пора смириться с тем, что нет на Земле тебе подобных, и ждать чуда – собственного превращения в прекрасного молодца или кончины в лапах бродячего паука. И тут меня посещает странная мысль: а возможен ли живой (подчеркиваю, живой) разум без чувств, оттесняющих порой разум в сторону? Я понимаю, что теория вероятностей против меня, но я иду на риск, потому что не могу иначе. Не столько ради себя, сколько ради этой девочки.
– Я помогу тебе. Мы поедем на аэродром, и я посажу тебя в самолет, который летит в Перу.
Наивная. В Перу, наверное, и не летают самолеты…
– Как только ты попадешь на аэродром, мы посадим тебя в карман какому-нибудь перуйскому дипломанту…
Глупенькая, не перуйскому, а перуанскому, не дипломанту, а дипломату. Как ты без меня здесь останешься? Опять тройка в четверти по русскому?
А сам уже стараюсь внушить ей, что надо выйти на улицу, там в киоске напротив сидит старик, с которым я знаком. Он сможет помочь доехать до аэродрома…
Детективная история
– У меня лично, – сказал лаборант Саня Добряк, подходя к зеркалу полюбоваться первыми в жизни усами, – у меня лично нет никакой уверенности.
– Ну и слава богу, – сказала Лера. – Был бы ты, Саня, во всем уверен, наука бы остановилась.
– Правильно, – согласился Саня. – Меня держат в науке для сомнений. Представьте себе, что у Гойи был слуга. Готовил ему холсты и натягивал на подрамники. Вот молекулярная собака и берет его след. Реально?
– Реально. Ты же знаешь, что мы взяли полотна с промежутком в двадцать пять лет. И комплекс совпал.
– Слуга всю жизнь натягивал холсты.
– А Гойя до них не дотрагивался?
– Гойя, как настоящий сеньор, не снимал перчаток. Вы сегодня пойдете?
– Куда?
– Не притворяйтесь, Калерия Петровна. Зачем прическу сделали?
– Ты о вечере встречи?
– В ресторане собираетесь?
– В ресторане.
– Счастливая вы женщина, Калерия Петровна. Работаете со мной, а после работы ходите в рестораны с другими. Жду не дождусь, когда пройдет двадцать лет со дня, как я окончил школу.
– Зачем торопиться?
– Стану я к тому времени скромным доктором наук. Приду к своим сверстникам. Один – шофер, другой – официант, третий – в младших лейтенантах застрял. А ты кто, Саня Добряк, спрашивают меня. Ты же в школе посредственно учился. А я отвечаю – служу доктором наук в Институте экспертизы под началом академика Калерии Данилевской.