– Наверно, знаешь. Я давно замужем.
– У тебя сын?
– Сын. Во втором классе. А у тебя есть дети?
– Нет, я разошелся.
– С Верой?
– С какой Верой? Мою жену Ириной звали.
Иван посмотрел на эстраду.
– Придется возвращаться, – сказал он. – Раньше чем через полчаса они не придут.
– Конечно.
– А про какую Веру ты спросила?
– Про ту, из-за которой все получилось.
– Не понимаю. В жизни не знал никакой Веры.
– Разве не все равно?
– Честно говоря, нет. Для меня все осталось загадкой.
– Для меня – нет.
– Ты не представляешь, что я пережил. Может, хоть теперь расскажешь? Это из-за Олега? Но ты могла бы мне все тогда рассказать. Ей-богу, легче все знать, чем воевать с ветряными мельницами.
«Сейчас сорвусь и врежу ему в физиономию, – подумала Лера. – Человек разрушает другому жизнь и через много лет устраивает сцену у фонтана».
Этого сделать не пришлось. Возник Махоньков.
– Я ревную, – сообщил он. – Ребята, вас все ждут! Надо выпить за Розалию Ильиничну. Не зря она нас терзала столько лет.
Лера с облегчением схватила Махонькова за руку, больно ударившись пальцем о золотой массивный перстень.
А еще через полчаса Лера незаметно выскользнула из-за стола. Настроение было паршивое, вся эта затея с рестораном оказалась пустой и нелепой, а мысль о том, что Иван будет ждать ее внизу, чтобы продолжить разговор, была невыносима.
К одиннадцати она уже была дома. Мишка, слава богу, спал. Олег валялся на диване с книжкой и не встал, чтобы ее встретить. Такой был несчастный и настороженный, что даже воздух в квартире загустел и замер, как перед грозой.
– Вы ужинали? – Лера заглянула в комнату, не снимая плаща. – Котлеты ели?
Она хотела, чтобы он понял: все в порядке, не воображай глупостей.
– Я Мише поджарил котлету, – сказал Олег.
– А сам доел торт, – улыбнулась Лера.
– Нет, не хотелось. Как там было? Интересно? Много народа?
– Скучно, – сказала Лера. – Не надо было идти в ресторан. Отлично бы управились дома. Хотя бы у нас.
– У нас тесно, – сказал Олег, словно опасался такой перспективы и давно придумал ответ.
– Я шучу, теперь не скоро снова встретимся.
Сейчас он спросит, кто был. Он же должен спросить, кто был, он многих знал.
Олег спросил:
– Поставить тебе чаю?
– Не вставай, я сама. Как твое давление?
– Лучше.
Олег полностью погрузился в чтение – словно ничего интереснее ему в жизни не попадалось. Лера ушла в комнату к Мише. Разумеется, он забыл помыться на ночь. И свет не погасил.
Скрипнул диван. Олег пошел в ванную. Включил воду. Ничего, переживет, никаких оснований для ревности. Неужели он полагал, что возлюбленные, увидев друг друга, бросятся в объятия и поклянутся забыть об этих пятнадцати годах? А впрочем, чуть-чуть так не случилось. И черт его знает, что было бы, не реши оркестр отдохнуть. Где же то письмо? Она его не выкинула. Раз уж не разорвала сразу, то не выкинула. Не читала больше, не перечитывала, как сунула в потайную коробку из-под конфет, до которой Олег за столько лет не добрался, так оно там и лежит. Наверное, лежит.
Она вошла в большую комнату, вытащила с нижней полки стеллажа старые химические журналы. Вот и коробка. Целая пачка писем на целину, куда она уезжала на третьем курсе. Почему же она их не выкинула? Забыла?
То письмо лежало внизу. Она развернула его, потом отложила и взяла листок со стихотворением. Прочитала несколько строк и не ощутила никаких переживаний. Просто плохое стихотворение. А ведь тогда она, трепеща, читала его Ларисе.
Вода в ванной перестала литься. Лера быстро сложила бумаги в коробку, сунула ее на полку, поставила журналы на место.
Утром она чуть не проспала. Она слышала сквозь сон, как Олег собирал Мишку в школу, как они искали какую-то тетрадку, разбили на кухне чашку – она ждала, что они уйдут и будет еще пятнадцать тихих минут. Но проспала больше, полчаса по крайней мере. И во сне успела поспорить с Иваном. Посмотри же, уверял он, это не Верина фотография. Это фотография Ирины, они совсем не похожи. Но на фотографии была, разумеется, Вера, только у Веры могли быть такие густые черные брови…
Лера вскочила. Половина девятого. В девять она должна быть в лаборатории, иначе Добряк вообще распустится – дурные примеры заразительны. Пробегая в ванную, она зажгла газ и поставила чайник. Что же неладно? Нет, не с Иваном. Иван пришел и ушел к себе, на тренерскую работу. Какие еще черные брови? Ах да, конечно, буква «з». Почему буква «з»? А вот почему: буква «з» была без верхней половинки, и она называла ее «о» маленькое. Во всех посланиях Ивана встречалось это «о» маленькое. Кроме последнего письма. Она бы не вспомнила об этом, если бы не вынула вчера из коробки старое стихотворение. Сначала письмо, а потом стихотворение.
Чайник выкипал. Она выключила газ, насыпала в кофейник кофе. Кофе кончается, тысячу раз просила Олега, чтобы купил, ведь ему два шага от работы, заварила. Потом метнулась к книжному стеллажу. Она пила кофе и разглядывала письмо и стихотворение.
Положила рядом перед собой на столе. Они были напечатаны на разных машинках. Это не пришло в голову той, давешней девчонке. Да и не могло прийти – до сличений ли ей было?
Лера опоздала на работу на пятнадцать минут. Добряк, как назло, именно в тот день не опоздал и уже, видно, отрепетировал речь о том, как вредно начальнице ходить по ресторанам, но Лера предупредила его нападение.
– Все правильно, – сказала она. – Все совершенно точно. Проницательный Добряк опять прав. Его начальница загуляла, вернулась домой под утро и страдает от похмелья.
– А выглядите вы нормально, словно выспались, – смилостивился Добряк.
Тамара спросила:
– Вам комплекс Гойи готовить? Любимов сказал, что у него новый вариант.
– Сбегай к нему, – сказала Лера. – А ты, Саня, включи анализатор.
– Как так включи? – удивился Саня, который не выносил дополнительной работы. – Пока я его настрою, пройдет по крайней мере полдня.
– А что случилось?
– У него один блок обязательно полетит. Чует мое сердце, полетит. Вы его встретили?
– Кого?
Это было сказано таким тоном, чтобы отвадить подчиненных от нескромных вопросов. Отвадить можно кого угодно, но не Добряка.
– Вашу школьную любовь.
– Встретила. Он растолстел, у него пятеро детей, и он завтра уезжает в Сенегал.
– С ума сойти, – сказал Саня. – В Сенегал! И почему я не полюбил вас в школе?
– Тебя бы все равно не взяли в Сенегал. Когда настроишь анализатор, скажешь. Я сама буду на нем работать.
– Секретное задание, – предположил Саня, но понял, что дальнейшие шутки опасны. И принялся за работу.
Лера дождалась, когда Саня ушел на обед, и сама выделила два комплекса, один – свой, другой – Ивана по его стихотворениям и жалобным письмам. Проверила. Комплекс, полученный от нескольких стихотворений, совпал.
В лаборатории было тихо. Молекулярная собака тихо рычала, переваривая информацию. Каждый человек оставляет на себе следы. Самые простые – запах и отпечатки пальцев. Запах улавливает собака, отпечатки пальцев – следователь. А если нет отпечатков? Если нет запаха – выветрился? Тогда, считай, ты никогда не узнаешь, кто здесь был и что делал. Графологи могут сличать почерки, стилисты – частотность союза «и»… На самом же деле каждый оставляет по себе долгую память. Вековую. Дотрагиваясь до бумаги, до холста, до драгоценного камня, он передает на их поверхность не только частицы пота, но и молекулы своей кожи. Кожи, которая непрерывно и незаметно стирается и нарастает вновь. И если предмет, до которого дотрагивался человек, не попадет потом в иные руки, на нем можно найти эти индивидуальные для каждого молекулы. И через год, и через десять лет. Для этого и сконструирована молекулярная собака, объект вожделения искусствоведов и криминалистов.
Молекулярная собака находит следы художника под слоем краски на холсте, обнюхивает архивные письма, адресаты которых неизвестны, оказывает услуги бравому милицейскому майору…