– Я встаю, – сказал он и потянулся, чтобы изгнать остатки утренней истомы.
– Завтрак на столе, – сказала жена.
Омлет был изумителен. В жизни ему не приходилось есть такого омлета. Да, надо ехать. Лучше сейчас, сразу после завтрака. Странно, что, стараясь облагодетельствовать человека, ты не можешь изгнать неуверенность.
Он прошел в кабинет и закурил первую за день, утреннюю и самую вкусную сигарету. Под окном уже стояла машина, и шофер лениво, но любовно протирал замшей ее лоснящийся бок. Хорошая машина. Может, лучше было бы обойтись без этой поездки? Умея и даже любя встречать сопротивление для того, чтобы ломать его, он не любил ситуаций, когда в роли его жертвы выступал кто-то близкий. Поэтому-то его родные и друзья склонны были объяснять его достижения и не всегда добрую славу умом, случайностями, талантом – только не жестокостью, казалось бы, несовместимой с его характером.
Но почему он подумал о сопротивлении? Он хочет спасти человека из небытия, и, не сделай он этого, придут другие, не ставящие никаких этических проблем. Павел, вернее всего, жаждет приобщиться к победителям, из гордости не делая первого шага. Нельзя отходить от берега только потому, что течение слишком быстрое. Не научишься плавать, погибнешь при наводнении.
– Ты придешь обедать? – спросила жена.
– Постараюсь, любимая. В любом случае я тебе позвоню.
Он сказал шоферу адрес. Адрес ему принесли еще вчера, потому что лучше взять столь серьезный разговор на себя, чем рисковать, доверяясь исполнительным, но примитивным помощникам. А он рад был бы обойтись без Павла. Любая система, нуждающаяся в знаниях, умении, памяти человека, бессердечна, так как она стремится выжать из него все, чтобы поскорей перейти к следующей жертве. Остаются на поверхности лишь те, кто ассоциирует себя с системой и питается тем же, чем она сама. «И все-таки, – утешил он себя, – то, что я предложу Павлу, для него единственный выход. А уж там он сам пускай решает, по какую сторону ложки ему удобнее устроиться».
– Здесь, – сказал шофер. – Я пойду погляжу?
Удивление шофера было понятно. Даже машина чуралась этой улички, покосившихся, некрашеных домов, грязных канав с перекинутыми через них трясущимися скользкими досками.
– Я сам.
Шофер вылез из машины и смотрел ему вслед. Три скрипучие ступеньки, средняя треснула, скоро провалится. Звонок на двери не работает. Неудивительно, если здесь вообще отключено электричество. В окне соседнего домика размыто белеют детские рожицы, но их внимание приковано к машине. Он постучал в дверь, привычно рассчитывая при этом, что надо сделать, чтобы привести дом в порядок: выкрасить, заменить крышу, поставить забор… Впрочем, дешевле построить новый дом. И вот с этой мыслью он вошел в тесную прихожую, где пахло нафталином и чем-то кислым.
– Дешевле снести эту хибару и построить новый дом, – сказал он Павлу. – Хотя, надеюсь, ты уедешь отсюда.
– Ты не изменился, – сказал Павел.
– А ты изменился. Сегодня же пришлю к тебе хорошего парикмахера.
– Спасибо. Проходи в комнату. Сколько мы не виделись? Лет пять?
– Чуть больше.
Фанерный потолок посреди провис, словно был брезентовым. На обеденном столе рядом с неубранной кастрюлей и тремя чашками стояла чернильница. От кастрюли, чернильницы взгляд скользнул к девочке, которая замерла, нацелив в него перо, с которого, медленно набухая, сползала синяя капля. Он не мог пошевелиться, загипнотизированный неизбежностью ее падения на страницу раскрытой тетради, и, только когда она наконец сорвалась и шлепнулась на белый лист, разбросав в стороны толстеющие на концах тонкие лапки, он услышал голос Павла:
– Пойди погуляй.
Это относилось к девочке. Его дочь. Нет, в деле Павла, которое он вчера пролистал, не было детей.
Девочка подобрала тетрадь, неся ее плашмя, чтобы клякса не стекла, пятясь, обогнула мужчин и скрылась в коридоре.
– Твоя дочка?
– Нет, хозяйкина. Впрочем, если я останусь здесь, я намерен удочерить ее.
– Надеюсь, что ты здесь не останешься.
– Ты приехал, чтобы высказать эту надежду?
– В частности, да.
– Садись.
– Я постою.
– Спешишь?
– Как всегда.
– Тогда рассказывай, что тебя привело ко мне.
– Не догадываешься?
– Вряд ли тебя интересуют мои догадки.
– Искренне интересуют.
– Я вам понадобился.
– Правильно. И не только нам. Ты нужен всем. Когда господь бог создавал тебя, он не предполагал, что ты захочешь завершить свои дни в этой дыре.
– Я удовлетворен жизнью.
– Это неправда. Погляди, это официальное приглашение. Здесь все сказано. И сколько ты будешь получать, и где будешь жить. Если что-нибудь непонятно, я готов разъяснить.
Павел близоруко сощурился, пробегая глазами строчки.
На цыпочках вошла девочка, проскользнула к столу и худой лапкой стянула с него промокашку.
– Спасибо, – сказал Павел. – Я останусь здесь.
– Это нелепо.
– Что поделаешь.
– Ты не имеешь права упиваться бездельем или любовными утехами с ее мамой…
– Что за упреки!
– Прости. И все-таки я не снимаю с тебя упрека в сознательном безделье, интеллектуальном самоубийстве.
– Я не бездельничаю.
– Ты работаешь? Где же твоя лаборатория? Где книги? Где помощники?
– Мне они не нужны.
– Так в чем же твоя работа?
– Ты в самом деле хочешь посмотреть?
– Разумеется. Я хочу знать о тебе все.
– Я думал, что ты уже все знаешь. Ну, пошли. Это недалеко.
По скользкой, мокрой от недавнего дождя тропинке они обогнули дом. Переполненная бочка с дождевой водой стояла поперек пути, и ему пришлось шагнуть в траву. Брюки сразу же промокли.
– Вот, – сказал Павел, остановившись на краю небольшого участка сзади дома.
Там росли цветы. Это были громадные, в ладонь, белые, розовые, фиолетовые и темно-красные, грубые, сочные, чувственные цветы. Чем-то они напоминали ему цветы в горшках за окнами северных городов, бумажные в своей изысканной и все-таки пошлой пышности. Цветы эти раздражали, но по-своему они были прекрасны, как прекрасно все совершенное, к чему нельзя добавить или додумать.
– Что это? – спросил он. – Ты стал цветоводом?
– Это картофель, – сказал Павел. – Картошка.
– Не понял.
– Я развожу картошку на цветы.
– А клубни?
– Клубни у них маленькие, зеленые, они никому не нужны. Зато, признай, очень красивые цветы.
– Да. Большие. А морковь?
– Что морковь?
– Ты не разводишь на цветы морковь?
– Нет. – Павел улыбнулся.
– Это символ.
– Почему символ? К сожалению, отцвели огурцы. Я бы показал тебе. Они бы тебе понравились. Я надеюсь, что в будущем году они смогут цвести на воде, как огромные кувшинки.
…Шофер стоял у машины, приоткрыв дверцу. Павел вышел за гостем на крыльцо, но дальше не пошел, словно опасался, что его затолкнут в машину и увезут.
– Мы еще увидимся. – Он не хотел, чтобы в его голосе звучала угроза, но ничего не смог с ним поделать.
– Не сомневаюсь, – сказал Павел. – Может, подождешь минутку, я срежу букет. Твоей жене понравится.
– Спасибо, в следующий раз.
Машина дернулась с места, выбираясь из лужи. Он не оборачивался, хотя знал, что Павел все еще стоит на ступеньках, держась рукой за ручку двери. И смотрит вслед.
Какой дурак, какой подлец, твердил он про себя, стараясь вызвать в себе злость к Павлу, тогда легче будет не думать ни о чем, передав его адрес другим людям, исполнительным, но лишенным иных чувств.
– Картошка на цветы, – сказал он вслух.
– Что вы сказали? – спросил шофер, не оборачиваясь.
Он не ответил. Вдруг пожалел, что не взял букета для жены. Она бы посмеялась, нашла легкие, веселые слова…
Потом, часа через два, сидя на каком-то заседании во главе длинного, покрытого скучной зеленой скатертью стола, он вдруг снова сказал:
– Картошка на цветы.
И никто не понял.
Летнее утро
Я был немного простужен. Не болен, а так, простужен. Проснулся ночью от собственного кашля, а заснуть снова не смог.