– Я обошел всю поляну, выскочил на улицу – пусто. Вернулся в парк, заглядывал в кусты, чуть ли не под скамейки. Нигде ее нет. Вернулся на поляну и остановился примерно там, где видел Наташу в последний раз. И вдруг слышу ее голос: «Морис, что ты тут делаешь?» Она стоит совсем рядом, в трех шагах, с корзиной в руке.
– И в корзинке грибы?
– Почти полная.
– Ну и что дальше?
– Я сказал ей: «Тебя жду». «Чего не позвал? – отвечает она. – Смотри, сколько я набрала». «А где же ты была?» – спрашиваю. «Здесь». – «Как здесь? Я уже полчаса здесь стою, а тебя не было». – «А где я еще могла грибы собирать? Не на мостовой же!»
Морис замолк.
– В конце концов она обиделась на вас и ушла, – предположил я.
Я вспомнил, что обещал к обеду закончить статью, а рассказ Мориса явно затягивался.
– Ушла, – согласился Морис. – Но не в этом дело.
– В чем же?
– Понимаете, я подумал: здесь какая-то тайна. То Наташа была, то ее не было. Как будто в дырку провалилась. И в таком я был состоянии духа, что мне захотелось эту дырку найти.
– Похвально. В Москве много таких дырок, в которых выдают шампиньоны.
– Я дошел до той точки, где исчезала и появлялась Наташа. А там такая небольшая низинка…
«Господи, – подумал я, – его ничем не остановишь. Неужели и я, когда бывал влюблен, становился столь же зануден и велеречив?»
– Ничего я там не обнаружил – лишь трава была утоптана. И я медленно пошел дальше, глядя по сторонам, – и тут я увидел шампиньон!
– Вот и отлично, – сказал я и посмотрел на часы, что не произвело на рассказчика никакого впечатления.
– И вообще на той поляне оказалось много шампиньонов. Я даже удивился, что раньше их не замечал. А пока я там бродил, пришел к решению, что нельзя с таким недоверием относиться к Наташе. Нет, подумал я, надо попросить у нее прощения…
Пауза. На минуту, не меньше. Я терпеливо ждал. Сейчас должен появиться таинственный разлучник либо должна возвратиться Наташа, подбежать сзади, ласково закрыть ему глаза ладонями и спросить: «Угадай, кто?»
– И в этот момент, – продолжал он наконец, – я понял, что на поляне нет столбов для забора. Только ямы.
– Какие еще ямы?
– Ямы для столбов. Ямы для столбов, понимаете, были, а сами столбы лежали на земле. Вот, подумал я, и галлюцинации начинаются. Тогда я ушел из парка. И пошел к остановке двенадцатого троллейбуса.
«Кажется, рассказ подходит к концу», – с облегчением подумал я.
– Но там не было остановки двенадцатого троллейбуса, потому что там была остановка автобуса «Б», хотя такого автобуса в Москве нет. Я был в смятении и даже не удивился, а подошел к стоявшей там женщине и спросил: «А где останавливается двенадцатый троллейбус?» А она ответила, что не знает. «Как так? – спросил я. – Ведь я только полчаса назад на нем сюда приехал. Вы, наверное, нездешняя?» Она возмущенно на меня поглядела – и ни слова в ответ. Ладно, думаю, схожу с ума. Лучше, чтобы об этом никто пока не знал. И как ни в чем не бывало спросил: «Как доехать до метро «Аэропорт»?» – «До метро «Аэровокзал»? Садитесь на автобус, сойдете через шесть остановок». Вы что-нибудь понимаете?
– Понимаю, – сказал я. – Сейчас вы мне расскажете, как проснулись и решили поведать свой сон любимому учителю.
– Ни в коем случае! – воскликнул Морис. – Это был не сон!
И в доказательство своей правоты он основательно грохнул кулаком по письменному столу. Я поймал на лету телефон. В литературе зафиксированы различные формы любовного помешательства. У многих народов любовная одержимость считалась вполне допустимым и никак не позорным заболеванием.
– Так слушайте дальше! Когда автобус подошел к метро «Аэропорт» и я увидел над входом выложенную золотыми буквами надпись «Аэровокзал», я понял, что не ошибся в своем диагнозе. Я спятил. Я старался глубоко дышать и думать о посторонних вещах. Спустился вниз, подошел к контролю, нашел в кармане пятак и опустил его в автомат, но он застрял в щели. Дежурная спросила у меня: «В чем дело? Покажите мне ваш пятак». Я показываю, а она говорит: «Он же желтый! Пятаки должны быть белые, а он желтый». И показывает мне тонкий пятак из белого металла. И смотрит на меня так, словно я этот пятак сам изготовил. Я покорно поднялся на улицу. И знаете, чем больше я глядел вокруг, тем более меня поражало несовпадение деталей. Именно деталей. В целом все было нормально, но детали никуда не годились. Человек читает газету, а заголовок у нее не в левом верхнем углу, а в правом, дом напротив не желтый, а зеленый, трамвай не красный, а голубой – и так далее…
Я молчал. Морис казался нормальным. Даже следы волнения, столь очевидные в начале его рассказа, исчезли. Он даже забыл о своей возлюбленной. Это не Меджнун, это просто очень удивленный человек.
– И тогда я допустил в качестве рабочей гипотезы, что попал в параллельный мир. Вы читали о параллельных мирах?
– Не читаю фантастики, – ответил я, излишней категоричностью выдавая себя с головой, ибо как бы мог я узнать о параллельных мирах, не читая этой самой фантастики.
– Ну все равно знаете, – сказал Морис. – И эта версия полностью оправдывала Наташу. Она, как и другие грибники, бродила по поляне, ступала в эту низинку, которая каким-то образом оказалась местом перехода из мира в мир, попадала туда и как ни в чем не бывало продолжала свою охоту. А может быть, грибники знают о свойствах этого места и пользуются им сознательно, не придавая тому большого значения…
Тут он замолчал, подумал и добавил:
– А может, кто-нибудь из них и остался в параллельном мире. Если он алкаш, то и не заметил разницы.
– Ну да, вернулся домой и встретил самого себя, – заметил я.
Но Морис меня не слушал.
– Так вот, осознав, что произошло со мной, я пришел к неожиданному выводу: если в параллельном мире есть отличия от нашего, то они могут распространяться и в прошлое. Я же ученый. Куда мне следует направиться?
– К памятнику Пушкину, – пошутил я.
– Вы почти угадали. Только, разумеется, не к памятнику, он мне не даст нужной информации, а в Пушкинский музей. Я остановил такси и велел ехать на Кропоткинскую. Я продолжал размышлять. А вдруг Пушкин избежал дуэли в 1837 году? И прожил еще десять, двадцать, тридцать лет, создал неизвестные нам гениальные произведения? Все более волнуясь от предстоящей встречи с великим поэтом, я спросил таксиста, в каком году умер Пушкин. «Не помню, – сказал таксист, – давно, больше ста лет назад». Шофер был пожилым флегматичным толстяком, его совершенно не интересовала поэзия. Но в его словах звучала надежда. Больше ста лет – это семидесятые годы прошлого века. Такси еще не успело остановиться у музея, как я выскочил из машины и сунул шоферу два рубля. К моему счастью, он, не глядя, опустил их в карман. Я подбежал к двери в Пушкинский музей, и вы не представляете! – Морис обиженно посмотрел на меня. – О ужас! – произнес он тоном страдающего Вертера. – Это был не Пушкинский музей! Я стоял, как громом пораженный. Тут дверь открылась и из дверей вышел старик. «Простите, – бросился я к нему. – Где же Пушкинский музей?» А он отвечает: «По-моему, в Москве такого нет. Только в Кишиневе». «Так почему же?» «Вы правы, – ответил старик, – этот замечательный поэт заслуживает того, чтобы в Москве был музей его имени. Его ранняя смерть не дала полностью раскрыться его могучему дарованию…» «Ранняя смерть! – кричу я. – Ранняя смерть! В каком году умер Пушкин?» «Он погиб на дуэли в Кишиневе в начале двадцатых годов прошлого века», – отвечает мне старик и уходит. У меня руки опустились, и я понял: больше мне там делать нечего. Скорее домой! У нас он прожил почти сорок лет. Ведь если я по какой-то глупейшей случайности останусь там, то я никогда и никому не докажу, что Пушкин написал «Маленькие трагедии» и «Евгения Онегина»!
– А может, стоило вам остаться, – возразил я. – Вы бы заявили, что открыли их на чердаке, и вам бы цены не было.
– А потом бы меня разоблачили как мистификатора, – серьезно сказал Морис. – Кстати, мое приключение чуть было не закончилось трагически.