– Почему?
– У меня оставалось пять рублей. Я поймал такси, вернулся к парку, протянул шоферу пятерку и, думая совсем о другом, попросил у него сдачи. «Ты чего мне суешь?» – спросил шофер. «Деньги, – говорю я, – три рубля сдачи, пожалуйста». А сам уж открыл дверцу, чтобы выйти. «Где же это ты раздобыл такие деньги?» – спросил шофер зловеще. И тут только до меня дошел весь ужас моего положения. Еще секунда, и я навсегда – пленник мира, где не знают зрелого Пушкина! Я стрелой вылетел из машины и бросился к поляне, слыша, как сзади топочет шофер. Я первым успел к ложбине, и стоило мне пробежать ее, как вокруг послышались голоса: рабочие сколачивали забор. А ведь секунду до того на поляне никого не было. «Стой!» – закричал шофер, пролетая вслед за мной в наш мир. И крепко вцепился в меня обеими руками. Но я уже был в безопасности. Я спокойно обернулся и спросил: «В чем дело, товарищ водитель?» «А в том дело, – он потрясал моей пятеркой, как плеткой, – что мне фальшивые деньги не нужны». «Фальшивые? Минуточку. Пошли к людям, разберемся». И говорил я так уверенно, что он послушно отправился за мной к плотникам, которые с интересом наблюдали за нами: ни с того ни с сего на поляне возникают два незнакомых человека и вступают в конфликт. Я взял у шофера пятерку, протянул ее рабочим и спросил: «Скажите мне, пожалуйста, что это такое?» «Деньги, – сказал один из них. – А чего?» «А то, – закричал шофер, – что таких денег не бывает!» «А какие же бывают?»
Тут шофер вытащил из кармана целую кучу денег. Очень похожих на наши, только других цветов. Пятерка, например, там розовая, а три рубля – желтые.
Плотники смотрели на шофера, буквально выпучив глаза. Один из них достал пятерку и показал шоферу.
«А у меня тоже не деньги?» – спросил он с некоторой угрозой в голосе. «Да гони ты его отсюда, – сказал второй плотник. – Может, шпион какой-нибудь или спекулянт-валютчик». «Какой я шпион! – возмутился шофер. – Вон моя машина стоит, из третьего парка». И показал, где должна была бы стоять его машина. Сами понимаете, что никакой машины там не было. «Ой, – сказал шофер, – угнали!» И попытался броситься к тротуару напрямик. Мне стоило немалых усилий перехватить его так, чтобы провести сквозь ложбинку. И он благополучно исчез.
– А плотники?
– Что плотники? Говорят мне: «Ты куда шпиона дел?» «Сбежал он», – отвечаю. Вот и все. И я поспешил к вам.
Я набил трубку, раскурил. Три дня не курил, проявляя силу воли.
– Спасибо, – сказал я, – за увлекательный рассказ.
– Вы мне не верите? Вы полагаете, что я обманул вас?
– Нет, вам никогда такого не придумать.
– Тогда я пошел.
– Куда?
– К Наташе. Я ей все расскажу. У меня такое облегчение! Вы не представляете… Жалко, что его убили молодым. Представляете себе целый мир, не знающий зрелого Пушкина?
– Все на свете компенсируется, – сказал я. – Не было Пушкина, был кто-то другой.
– Конечно, – сказал Морис, продвигаясь к двери. Он уже предвкушал, как ворвется к Наташе и начнет плести любовную чепуху.
– Да, – повторил я, – должна быть компенсация… Кстати, Морис, а тот дом, в который вы приехали, я имею в виду Пушкинский музей, в нем что?
– Тоже музей.
– Какой же?
– Музей Лермонтова, – сказал Морис. – Ну, я пошел.
– Лермонтова? А разве нельзя допустить…
– Чего же допускать, – снисходительно улыбнулся мой молодой коллега. – Там написано: «Музей М. Ю. Лермонтова. 1814–1879».
– Что? – воскликнул я. – И вы даже не заглянули внутрь?
– Я пушкинист, – ответил Морис с идиотским чувством превосходства. – Я пушкинист, и этим все сказано.
– Вы не пушкинист! – завопил я. – Вы лошадь в шорах!
– Почему в шорах? – удивился Морис.
– Вы же сами только что выражали сочувствие миру, лишенному «Евгения Онегина». Неужели вы не поняли, что обратное также действительно? Сорок лет творил русский гений – Лермонтов! Вы можете себе представить…
Но этот утюг остался на своих бетонных позициях.
– С точки зрения литературоведения, – заявил он, – масштабы гения Пушкина и Лермонтова несопоставимы. С таким же успехом мы могли бы…
– Остановись, безумный, – прорычал я. – Я тебя выгоню с работы! Ты недостоин звания ученого! Единственное возможное спасение для тебя – отвести меня немедленно в тот мир! Немедленно!
– Понимаете, – начал мямлить он, – я собирался поехать к Наташе…
– С Наташей я поговорю сам. И не сомневаюсь, что она немедленно откажется общаться со столь ничтожным субъектом. А ну, веди!
Наверно, я был страшен. Морис скис и покорно ждал, пока я мечусь по кабинету в поисках золотых запонок, которые я рассчитывал обменять в том мире на полное собрание сочинений Михаила Юрьевича.
Когда мы выскочили из машины у парка, было уже около двенадцати. Морис подавленно молчал. Видно, до него дошел весь ужас его преступления перед мировой литературой.
Поляна уже была обнесена забором, и плотники прибивали к нему последние планки. Не без труда нам удалось проникнуть на территорию строительства.
– Где? – спросил я Мориса.
Он стоял в полной растерянности. По несчастливому стечению обстоятельств, строители успели свалить на поляну несколько грузовиков с бетонными плитами. Рядом с ними, срезая дерн, трудился бульдозер.
– Где-то… – сказал Морис, – где-то, очевидно…
Он прошелся за бульдозером, неуверенно остановился в одном месте, потом вернулся к плитам.
– Нет, – сказал он, – не представляю… Тут ложбинка была.
– Чем помочь? – спросил бульдозерист, обернувшись к нам.
– Тут ложбинка была, – сказал я тупо.
– Была, да сплыла, – сказал бульдозерист. – А будет кафе-закусочная на двести мест. Потеряли чего?
– Да, – сказал я. – А скажите, у вас ничего здесь не проваливалось?
– Еще чего не хватало, – засмеялся бульдозерист. – Если бы моя машина провалилась, большой бы шум произошел.
Ничего мы, конечно, не нашли.
Надо добавить, что через два месяца Морис женился на Наташе.
Морису я, безусловно, верю. Все, что он рассказал, имело место. Но прежней теплоты в наших отношениях нет.
Цветы
Иногда он позволял себе просыпаться не сразу, а продлить на несколько минут сладкое состояние полусна, и первые мысли были спокойны, улыбчивы, странным образом перемешаны с остатками снов, в которых он мог все – даже больше, чем наяву. Затем в дремотные видения вторгались, ненавязчиво и мягко, звуки дома. Приглушенные голоса, стрекот какой-то птицы за окном, звон чашек в столовой, звуки понятные и непонятные, но расположенные к нему, соединялись в неповторимую мелодию, придуманную утром специально для него. Все заботы в этот момент преодолимы, задачи разрешимы, как в школе, невыносима лишь мысль, что он мог бы проснуться в тишине, один и никому его пробуждение не нужно и не желанно.
Простыни, хоть и согрелись за ночь, были свежими, гладкими – во сне он не ворочался, спал строго на спине, тем не менее постельное белье меняли каждый вечер, потому что он не мог отказать себе в удовольствии, ложась спать, видеть тонкие прямые линии складок и чувствовать легкий запах чистоты.
Он провел жесткой ладонью по своему гладкому, твердому, впалому животу. Он уже третий месяц соблюдал разумную диету, после того как, случайно увидев себя в зеркале в не подстереженный телом момент, понял, что живот выдается вперед. Третий месяц он худел, как ревнивый коллекционер, собирая потерянные граммы. Сто или сто пятьдесят каждое утро. Это была славная коллекция.
Дверь уютно скрипнула. Заглянула жена. Самая красивая женщина в мире, самая чуткая и заботливая женщина в мире, в которую он влюблен уже десять лет, что не мешало ему с той же щедростью и искренностью любить других женщин, встречи с которыми лишь укрепили его в уверенности, что он не сделал промашки, выбрав в жены именно ее. Эта уверенность в правильности выбора, в собственной всегдашней прозорливости была приятна. Он улыбнулся жене, и она наклонилась над подушкой, чтобы поцеловать его в губы. От нее пахло утренним кофе и хорошими французскими духами, без сомнения, теми, что он подарил ей вчера.