– Сейчас. – Добряк выдвинул верхний ящик своего стола. – Сколько всего неразобранного, лишнего. Никогда не успеваешь привести в порядок личные дела. Как говорит поэт Симонов: «Как будто есть последние дела…»
– Иди-иди, – сказала Лера, садясь за стол.
– Я все-таки попрощаться хотел, – сказал Саня. – Вы всегда были добры ко мне, Калерия Петровна. И если нам не удастся увидеться…
– Если ты сейчас не уйдешь, то в самом деле больше со мной не увидишься. Завтра же пишу заявление в отдел кадров, что больше с тобой работать невозможно. Пускай увольняют.
– Разумеется, – согласился Добряк. – Может быть, вы даже успеете все это сделать. И я умру безработным.
Лера с облегчением вздохнула, когда дверь за Добряком закрылась. Надо же быть таким суеверным. Типичная фетишизация техники. Машины загадочны, каждая – черный ящик. Вот мы и переносим на них человеческие качества.
На следующий день Добряк на работу не вышел.
– У него телефон есть? – спросила Лера Ниночку.
– Нет, – сказала та. – Он недавно в Чертаново переехал.
– Он с мамой живет?
– Да.
– Мог бы и позвонить, что не придет, мне он сегодня позарез нужен.
О портретной эпопее она начисто забыла.
Не пришел Добряк и на следующий день.
Под конец дня в лабораторию влетела какая-то пташка лет восемнадцати в белом халатике.
– Саня здесь? – спросила пташка.
– Его сегодня нет.
– Ах, как жалко! – Пташка совсем не оробела при виде Леры. Никто не робел при виде Леры. – А он мне так нужен.
– Мне тоже, – буркнула Лера.
– Я ему фотографию принесла, – сказала пташка. – Он обещал мне ее в машину запустить, чтобы показать, какой я буду в двадцать пять лет.
– Машина – не игрушка, – сказала Лера. Ничего лучше придумать не смогла.
– Ах, как жалко! – повторила пташка. – А я фотографию сделала шесть на четыре. Он так велел.
И тут Лере пришла в голову дикая мысль. Ведь могут же люди убедить себя черт знает в чем. Она где-то читала, что в Африке колдуны могут приговорить человека к смерти и тот вскорости помирает от страха. Разумеется, ничего подобного не может случиться в Москве в конце XX века…
Лера вскочила и схватила со стола сумочку.
– Ниночка, – сказала она, – я уйду пораньше.
– Вы же хотели со мной статью просмотреть.
– Завтра, Нина, завтра.
– Если кто будет звонить, что сказать?
– Скажи, что меня в президиум вызвали.
Лера могла бы спросить адрес Сани у Ниночки, но делать этого не стала – с чего бы вдруг ей бросаться домой к лаборанту? Можно же кого-нибудь послать, если так приспичило. Взяла адрес в отделе кадров.
Такси поймала почти сразу. Нет, все-таки идиот, полный идиот. А почему установка в полном порядке? Весь день сегодня гоняли – хоть бы что.
Дверь открыла маленькая заморенная женщина со строгими глазами и вьющимися, как у Сани, каштановыми волосами.
– Простите, здесь живет Александр Добряк?
– Что еще? – воскликнула женщина. – Что еще случилось?
– Ничего. – Лера старалась унять дрожь сердца. – Он дома?
– Сани нет.
Голос женщины был трагичен.
– Как так нет?..
Нужно было куда-нибудь сесть, не падать же в обморок на лестнице… Но женщина стояла, загораживая дверь, и не собиралась впускать Леру в квартиру.
Лера попыталась сглотнуть комок в горле.
– Как это случилось? – спросила она.
– Он позавчера пришел с работы… – начала женщина, и тут снизу послышалось сдавленное:
– Ах!
Лера быстро обернулась.
Саня, вернее, некто, одетый как Саня и ростом схожий с Саней, пытался, прикрывая руками лицо, извернуться и скрыться с глаз.
– Добряк! – воскликнула Лера. – Иди сюда.
Нет, это был не Добряк. Это было жалкое подобие Добряка. Потому что все краски тела, вся его мощь сконцентрировалась в малиновой, раздувшейся впятеро щеке. Глаз закрылся, рот был перекошен в односторонней ухмылке. Это был фантастический, невероятный флюс.
– Я от врача, – прошепелявил Саня. – Они его вырвали. Завтра пройдет. Честное слово, пройдет. Я думал, обойдется…
– Почему ты не попросил мать позвонить на работу?
– Я только что звонил. По дороге от врача позвонил. Ну буквально десять минут назад.
– А вчера?
– Вчера я думал…
– Добряк, – сказала Лера, – от флюса не умирают.
– Как сказать, – прошипел Саня. – В истории зафиксированы такие случаи.
– Ты думал, что обречен?
– Да. И не было смысла звонить на работу, чтобы приглашать друзей на предстоящие похороны… – Он постарался улыбнуться, но, видно, тут ему стало больно, и крупная слеза потекла по малиновой щеке. Женщина в дверях тоже заплакала.
– Постой-ка, – сказала тут Лера. – У тебя когда зуб заболел?
– Позавчера утром. Только не очень сильно.
– И ты фотографировался уже с флюсом?
– Ну, это был флюсенок, вы даже не заметили.
– Но ведь установка заметила! Представляешь, что ты наделал? Каково было ей высчитывать твое будущее, если она знала, что уже через день ты на человека не будешь похож. Это же наше счастье, что она от такого усилия не взорвалась.
– Правильно, – согласился Саня, пропуская Леру в прихожую. – Ведь таких людей не бывает.
Письма разных лет
1
18 января 1988 г., Москва
Дорогой Виктор Сергеевич!
Я давно не писала Вам, не от лени, а потому, что было некогда. Мы все трудимся (меньше, чем хотелось бы) и суетимся (больше, чем хотелось бы). К тому же осень у меня получилась неудачная. Мама на два месяца слегла с воспалением легких, потом свалился сын с жестоким гриппом, лучшая подруга разводилась с мужем и вела со мной многочасовые беседы о том, что все мужики – сволочи (я это подозревала и раньше, но не могла сформулировать). Так что из лаборатории я неслась по магазинам и аптекам, затем принималась врачевать моих болезных. А когда всех утешишь и освободишься, возникает ощущение, что в глаза тебе вставили спички – мечтаешь, как бы поспать хотя бы часов шесть. Но надо садиться за работу, в основном пустяковую – рецензию создать, прочесть чью-то диссертацию или готовить годовой отчет…
Меня заставил «взяться за перо» странный феномен, который я наблюдала в последние дни. И тут я жду Вашего просвещенного мнения.
Сначала я решила, что у меня начались галлюцинации… Нет, так Вы ничего не поймете. Следует изложить предысторию проблемы.
Три года назад мой муж был в Индии. Там он, движимый не столько прихотью, сколько желанием не отстать от товарищей, приобрел у охотников двух лемуров. Привез он их в черных мешочках в карманах плаща. Лемуры смирились с таким унижением и вели себя на таможне смирно.
Поначалу эти зверьки меня умилили. Очевидно, природа специально сделала их такими, лишив прочих средств защиты от хищников. Я допускаю, что при виде тонкого лори (к этому виду относились наши жильцы) сжимается даже задубелое сердце тигра.
Представьте себе существо размером с белку, без хвоста, покрытое густой короткой серой шерстью, с тонкими, паучьими ручками и ножками (именно ручками и ножками, потому что у лориков совершенно человеческие пальцы с ноготками в квадратный миллиметр). Основное место на их курносых физиономиях занимают громадные карие глаза, полные такой укоризны и покорного страха, что гости, поглядев на наших пленников, тут же понимают, что только крайне жестокий, отвратительный человек может содержать этих крошек в неволе. Жалкие оправдания моего мужа, уверявшего, что купил он лориков у охотников, которые ловят их, чтобы снимать шкурки (так называемый мех «обезьян»), что мы их кормим, держим в тепле и так далее, только усугубляли неприязнь к нашему семейству.
В общежитии эти трогательные крошки совсем не так очаровательны. День они проводят в сладком сне, а с наступлением темноты выбираются из клетки и начинают бродить по дому либо повисают в фантастических позах на шторах или люстре. Ни в какие контакты с нами, их хозяевами, они вступать не желают. Никаких поглаживаний или прикосновений не выносят. Зубы у них острые, мелкие и многочисленные, к тому же на них всегда остается пища, и укусы лориков не заживают неделями. Не зря индусы в Майсоре считают их ядовитыми. Никакой благодарности к людям они не испытывают, никого не узнают – а стоило бы. Ведь все наше свободное время мы проводили на птичьем рынке или в кабинетах директоров зоомагазинов (с приношениями) – эти крошки питаются лишь живыми насекомыми, а попробуй обеспечить их живыми насекомыми в Москве в разгар зимы. Тараканы, правда, дома вывелись, но мучные черви расползлись по квартире, а в укромных уголках стрекотали разбежавшиеся сверчки. Притом лорики патологически трусливы, и даже я, отлично изучив их эгоистические характеры и спесь, происходящую от сознания того, что они – самые древние млекопитающие Земли, зачастую терялась, встретившись с ними взглядом. Они делали вид, что знают: я их специально откармливаю, чтобы сожрать. Если не сегодня, то на той неделе. Наконец, последняя беда – мы даже не могли вечерами вместе куда-нибудь пойти. Кто-то должен был дежурить дома, чтобы проводить вечернюю кормежку, после которой они разбегались по комнатам, поливая полюбившиеся им предметы едкой мочой и посыпая пол козьими орешками. Сидишь, читаешь вечером, а краем глаза видишь, как беззвучно, тенью, скользит по полу паук, приподняв шерстяную попку. И сам на тебя косит глазом. Знает, ведь второй год вместе живем, что я не трону, но стоит пошевелить головой, как он замирает в диком ужасе, а затем, избрав оптимальный вариант спасения, несется за штору…
А в прошлом году мы не выдержали. После некоторых (до определенной степени лицемерных) переживаний мы согласились отдать их одной милой одинокой девушке лет пятидесяти, которая живет в отдельной квартире с кошкой, собакой и тремя своими лемурами. Причем живет она не в Москве, а в Киеве.
Сначала мы даже скучали по лорикам, и я как-то полгода назад согласилась на совершенно ненужную и муторную командировку в Киев для того, чтобы увидеться с лемурами. Один из них умер за это время. Второй меня не узнал, хотя опасливо принял из моих пальцев жирного мучного червя – скромный дар московских друзей.
Простите, Виктор Сергеевич, что забыла о краткости – сестре эпистолярного жанра, а написала эссе на тему «Содержание тонких лори в домашних условиях». Все. Перехожу к делу, то есть к галлюцинациям.
Несколько ночей назад я сидела на диване, читая слабую диссертацию и размышляя о том, как бы отказаться ее оппонировать, не обидев смертельно автора, и вдруг краем глаз, словно в добрые старые времена, увидела медленно бредущего через комнату лорика. Лорик заметил мой взгляд, замер, прижав к груди сложенную в кулачок ручку, сжался от ужаса. И исчез. Я протерла глаза, поняла, что заработалась, замоталась и еще немного – придется идти к психиатру. Я сижу на диване, а посреди комнаты (на этот раз я почему-то глядела именно в ту точку) возникает лорик, априори перепуганный, и хлопает глазищами. Я вижу его совершенно явственно, до последней шерстинки. Расстояние от силы два метра. В ужасе, что его застукали, лорик пускает лужицу и растворяется в воздухе. Еще одна галлюцинация? Как бы не так! Лужица-то осталась. Клянусь всем святым, лужица осталась! Я ее вытерла тряпкой и только потом поняла, что это все сверхъестественно.
Вот тогда я и решилась Вам написать. Вы всегда были терпимы к странностям человеческого существования и, по крайней мере, искали рациональное объяснение иррациональным явлениям. Вам кое-что удавалось.
Пожалуйста, дорогой Виктор Сергеевич, не оставьте меня своими молитвами, бросьте снисходительный профессорский взгляд на мою жалкую судьбу и подумайте: что бы это могло быть?
Кстати, я не удержалась, позвонила в Киев новой владелице лориков. Та мне с прискорбием сообщила, что наш последний лемур умер за неделю до описанных мною событий. То есть вернуться домой, подобно заблудившейся кошке, он не мог.
Остаюсь Ваша преданная ученица