– Он и сам этого не знает. При его нервном состоянии, бесчисленных комплексах и маниях… я бы никогда не осмелился. Когда-нибудь потом, когда он будет вне опасности, мы порадуемся вместе. Восемь минут – и никаких последствий.
Этот разговор тут же вылетел из памяти. Впрочем, этому было вполне прозаическое объяснение. Лерин взгляд упал на настенные круглые часы. А часы показывали половину восьмого. Дома голодные Олег и Мишка, которые не представляют, куда девалась их жена и мать. А ведь она должна еще купить чего-нибудь на ужин.
Навестить Суслина Лера не собралась, но обещание встретить при выписке выполнила. Даже успела купить букет сирени, чем привела Суслина в полную растерянность, потому что он совершенно не представлял, что положено делать с букетом, некоторое время держал его как веник, словно намеревался подмести им вестибюль больницы, потом вернул его Лере и успокоился. Он был явно взволнован, и в этом не было ничего удивительного.
В такси он спросил:
– А вы знаете, не исключено, что я побывал на том свете.
Он уколол Леру настороженным взглядом.
«Какая я дура! – Гулкий бас доктора зазвучал в ушах. – Ведь Суслин был восемь минут мертв. И если железный ящик не плод его тщеславного воображения – все сгорело! А сейчас он увидит, и в его состоянии… Ну что делать? Везти его обратно в больницу?»
– Ничего страшного, – услышала Лера свой собственный жизнерадостный голос. – Вы же живы. Восстановить куда проще, чем изобретать вновь…
– Вы же ничего не понимаете!
У двери он сунул ей в руку ключ, сказав:
– Мне вредно волноваться.
Дверь отворилась. Не раздеваясь, он бросился в единственную комнату, помесь неустроенного холостяцкого логова и лаборатории, опрокинул стул, откинул локтями руки Леры, старавшейся его удержать или поддержать, и ринулся к приборам, громоздившимся на длинном, во всю стену, столе. Он долго возился с задвижками и запорами черного ящика, из которого, подобно разноцветным червякам, лезли во все стороны провода. Время ощутимо замедлило ход, и Лере казалось, что он уже никогда не сможет этот ящик открыть – и лучше бы, чтобы не смог, потому что она понимала, что, если Суслин не сумасшедший, в ящике ничего нет.
Тонкие пальцы Суслина замерли над ящиком. Они дрожали. Суслин обернулся к Лере и сказал тихо:
– Может, вы, а?
И тут же поморщился, охваченный негодованием к собственной слабости, и рванул крышку.
Лере не было видно, что там, внутри. Она шагнула, чтобы заглянуть Суслину через плечо, но он уже запустил обе руки в ящик и, вытащив пригоршню черного пепла, с каким-то мрачным торжеством обернулся к ней.
– Ну вот, – сказал он, протягивая вперед руки и держа пепел бережно, словно птенца. – Вы же видите!
– Может, что-нибудь осталось? – сказала Лера.
– Осталось! Температура восемьсот градусов! Осталось… Ничего не осталось. И не могло остаться. Вы вот не знаете, а я почти восемь минут был на том свете. Меня реаниматоры зачем-то вытащили, до сих пор гордятся, а скрывают, берегут мои нервы. Мне санитарка рассказала. Что же, вы полагаете, восьми минут было мало, чтобы принять сигнал?
– Так вы знали?
Лера открыла сумочку. Куда же она сунула валидол? Ведь специально клала валидол…
– Иначе бы не просил вас со мной поехать. Обошелся бы. Знал и трясся.
– Успокойтесь, – сказала Лера. Вот он, этот проклятый валидол. Теперь надо заставить его принять таблетку. – Мы все восстановим.
– Восстановим, восстановим… Разве в этом суть? Чем, вы думаете, я занимался последние две недели в больнице?
Он метнулся к своей сумке, рванул «молнию» так, что она чуть не вылетела из швов, пепел кружил по всей комнате, словно после большого пожара. Лера сказала, протягивая ему таблетку:
– Вот валидол, обязательно надо…
– Спасибо, – сказал он, роясь в сумке, повернул к ней голову, приоткрыл рот, чтобы она положила туда таблетку. – Вот!
В его руке трепетала пачка исписанных листков.
– Разумеется, многое можно восстановить. И восстановлено.
– Вы не грызите таблетку, пускай лежит под языком.
– Не учите. Я же сердечник.
– Я буду вам помогать, если надо…
– Нет, она ни черта не поняла! – Суслин смотрел на Леру с искренним изумлением. – Ни черта!
– Успокойтесь, Сергей Семенович…
– Ведь установка сработала! Понимаете, сработала. Она приняла волны за пять километров! Вы представляете, какая физиономия будет у вашего любимого Траубе, когда он узнает, что я принимаю за пять километров!
Обозримое будущее
«Суть установки заключается в возможности прослеживать возрастные изменения как в прошлое, так и в будущее. Допустим, перед нами фотография старика, снятая где-то в Сибири в восьмидесятых годах прошлого века. Есть предположение, что это фотография известного писателя, поздних портретов которого не сохранилось. Так вот, есть ли возможность убедиться в том, что перед нами именно этот писатель? Наша установка, проанализировав фотографию, синтезирует затем образ этого человека, каким он был двадцать лет назад. Затем нам достаточно сравнить его с известными портретами писателя, чтобы убедиться, не ошиблись ли мы в своих предположениях… Сложнее заглянуть в будущее. Казалось бы, принцип здесь тот же самый, однако если прошлое человека существует объективно, то будущее проблематично. Над решением этой задачи и работает сейчас наша лаборатория…»
– Нет, – сказала Лера и отложила перо. – Керам из меня не выйдет.
– Кто не выйдет? – спросил Саня Добряк, который, пользуясь затишьем, расчесывал свои буйные, до плеч, кудри, видно, стараясь достичь сходства с неизвестной Лере эстрадной звездой.
– Ке-рам.
– Естественно, – согласился Саня. – Керам – мужик, а вы, Калерия Петровна, прекрасная и еще сравнительно нестарая женщина.
– Спасибо. Ты хоть знаешь, кто такой Керам?
– Физик, – ни на секунду не усомнился Саня.
– Правильно. Популяризатор археологии. Тебе не попадалась книга «Боги, гробницы, ученые»? А жаль.
– Обязательно прочту, – сказал Саня и открыл свою большую записную книжку, в которую заносил телефоны знакомых девушек и мудрые мысли, которые ему довелось услышать. Какая-то часть этих мыслей была высказана Лерой. Саня Добряк полагал, что Лере лестно, когда ее слова фиксируют подчиненные.
– Ниночка, – попросила Лера лаборантку, – прочти галиматью, которую я написала. Меня просили сделать статью о нашей работе для журнала, а у меня буквально перо валится из рук от литературной бездарности.
– Кстати, Эйнштейн – слышали о таком? – сказал Саня Добряк, – не написал в жизни ни одного романа. И ничего. Прожил. А ведь даже Эйнштейн не смог бы вычислить из того лупоглазого младенца Льва Толстого, как мы с вами вчера сделали.
Ниночка читала недописанную статью, подчеркивая карандашом слабые места. Ниночка была отличницей во всем, этакая профессиональная отличница, и фамилия у нее была невероятная: Успевающая. Ниночка Успевающая.
– Если ты сегодня куда-нибудь спешишь, можешь идти, – сказала Лера Сане.
– Вас мучает совесть, что вы держали меня вчера до восьми вечера? Но я же не обижаюсь. Я согласен на жертвы. Ведь они ради Науки с большой буквы. Я правильно вас цитирую?
– Ты цитируешь не меня, а директора института и отлично знаешь об этом.
– Вообще-то правильно написано, – сказала Ниночка. – Но совершенно нет тайны. И нужны примеры.
– А что ты предлагаешь?
– Тут обязательно должна быть завязка. Допустим, к нам приносят миниатюру, и никто не знает, кто это такой. Только один старик-коллекционер говорит, что это – Лев Толстой в детстве. Ну и так далее…
– Ясно, – сказала Лера. – Придется тебе, Ниночка, все это и написать, потому что я бездарна, а они уже взяли с меня клятву, что статья будет сдана в четверг. Ты чего не уходишь, Саня? Обычно тебя не удержишь.
– Думаю, – сказал Добряк.
Ниночка фыркнула.
– Могу же я иногда думать?
– Нет, Калерия Петровна, мне не справиться, – сказала Ниночка. – Это ответственная работа. Одно дело – читать, а другое – рассказать, как мы это делаем.