«будет совершенно новая жизнь».
27
![Александр Блок в воспоминаниях современников. Т.1 _17.jpg](https://litlife.club/books/196165/read/images/_17.jpg)
Но его уверенность в том, что в стихии как будто уже раз
горевшегося «мирового пожара» вот-вот должно свершиться
чудо мгновенного, всеобщего и необратимого преображения жиз
ни — претерпела серьезнейшие испытания. Он ждал чуда, а в дей
ствительности новое еще было тесно переплетено со старым, да
и само по себе это еще только возникавшее, еще не отливше
еся в твердые формы новое подчас оказывалось не таким,
о каком он думал, какого ждал.
О такого рода трагедиях, происходящих на почве романти
чески-максималистского представления о революции, жесткие,
предостерегающие слова сказал Ленин: «Для настоящего револю
ционера самой большой опасностью, — может быть, даже един
ственной опасностью, — является преувеличение революционно
сти, забвение граней и условий уместного и успешного примене
ния революционных приемов. Настоящие революционеры на
этом больше всего ломали себе шею. когда начинали писать
«революцию» с большой буквы, возводить «революцию» в нечто
почти божественное, терять голову, терять способность самым
хладнокровным и трезвым образом соображать, взвешивать,
проверять... Настоящие революционеры погибнут (в смысле не
внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь
в том с л у ч а е , — но погибнут наверняка в том с л у ч а е , — если поте
ряют трезвость и вздумают, будто «великая, победоносная, ми
ровая» революция обязательно все и всякие задачи при всяких
обстоятельствах во всех областях действия может и должна
решать по-революционному» 1.
Если такая опасность стояла перед «настоящими револю
ционерами», то что же говорить о поэте-романтике, плененном от
крывшейся его воображению картиной очистительного «миро
вого пожара»...
Больше всего тревожила и угнетала Блока с крайней остро
той ощущавшаяся им инерция прошлого — уже отжившего,
но дотла еще не сгоревшего и, несмотря ни на что, все еще «тя
нувшего на старое», отравлявшего освеженный революцией воз
дух дыханием распада и гниения. Даже отдельные незначитель
ные факты, события, просто случайные происшествия разраста
лись в переживании Блока до размеров гомерических. «А ужас
старого мира налезает...» — вот лейтмотив его тревожных наблю
дений и размышлений.
Это болезненное ощущение распространялось с частностей
и на общее. Крепка была в Блоке бакунинская закваска, и за
ветную цель революции видел он, между прочим, в ликвидации
1 В. И. Л е н и н . Полн. собр. соч., т. 44, с. 223.
28
![Александр Блок в воспоминаниях современников. Т.1 _18.jpg](https://litlife.club/books/196165/read/images/_18.jpg)
государства и всех его институтов — правовых, охранительных,
духовно-нравственных, религиозных.
Между тем пролетариат в огне революционных битв,
в сплошном вражеском окружении, уже приступил к построению
своего государства, теория которого была глубоко обоснована
В. И. Лениным. Блок природы этой новой государственности не
постигал. Ему казалось, что в новых формах готовы восторжест
вовать все те же «устаревшие средства» изжившей себя «власти
государства», которая воплощалась для него только в образе сверг
нутого политического строя со всем его веками отработанным
аппаратом административного принуждения и духовного гнета.
И он, случалось, болезненно воспринимал усилия новой госу
дарственности в ее зачаточных, первоначальных и переходных
формах как своего рода инерцию ненавистного прошлого, как
проявление силы, объективно противостоящей духовным устрем
лениям, воле и совести «освобожденного человека». А тем
самым — как «замедление» безудержного полета революции и да
же как «измену» духу обретенной свободы.
Вот он — тот самый архиреволюционный максимализм, но
желавший считаться с реальными обстоятельствами и возможно
стями, не вникавший в сложнейшую стратегию и тактику рево
люции. Роковое заблуждение, свойственное всем художникам
романтического склада, влюбленным в революцию как в свер
шившееся чудо и стремившихся упредить события в условиях
нового, только складывавшегося правопорядка.
Но Блок ничему не «изменил» и ни от чего не «отрекся», —
как бы ни старались доказывать это его явные и тайные враги.
«Случайное и временное никогда не может разочаровать насто
ящего художника», — утверждал Блок (VI, 23). Он до конца
безоговорочно считал «Двенадцать» лучшим своим произведением,
вершиной своего пути. И создать свой шедевр он смог потому,
что «жил тогда современностью» (об этом — в воспоминаниях
Г. П. Блока).
Кривотолки, которые поэма вызвала в литературной среде
и в печати, побудили Блока 1 апреля 1920 года составить спе¬
циальную записку о «Двенадцати». Здесь читаем: «Недавно я го¬
ворил одному из тогдашних врагов, едва ли и теперь простив¬
шему мне мою деятельность того времени, что я хотя и не мог
бы написать теперь того, что писал тогда, не отрекаюсь ни
в чем от писаний того года» 1.
Не мог бы написать — потому что уже не живет так все
цело современностью, как жил тогда. Но и не отрекается —
1 А л е к с а н д р Б л о к . Собр. соч., т. V. Л., 1933, с. 183.
29
![Александр Блок в воспоминаниях современников. Т.1 _19.jpg](https://litlife.club/books/196165/read/images/_19.jpg)
потому что ни от чего не отказался. А годом позже, когда ка
кой-то «вития» из Дома литераторов, прослушав речь Блока
«О назначении поэта», которую кое-кто по недомыслию решил
счесть «покаянием», сочувственно сказал ему: «Какой вы шаг
сделали после «Двенадцати», Александр Александрович!» — тот
ответил ему «ровно и строго»: «Никакого. Я сейчас думаю так
же, как думал, когда писал «Двенадцать» (об этом — в воспоми
наниях К. Федина).
Так поэт, покуда был жив, как мог, оборонялся от лжи и
клеветы. Седьмое августа 1921 года положило конец этой само
обороне.
Смерть Блока не только была очень заметным событием
общественной жизни, но и сама стала фактом идейно-литератур-
ной борьбы. Сразу хлынул поток некрологов, статей, воспомина
ний. И само собой понятно, никто из писавших о Блоке (за
редчайшими разве исключениями) не мог обойти вопроса об его
общественно-политической позиции в октябре 1917 года и в по
следующее время. Тут-то вовсю и развернулась шумная клевет
ническая кампания, единственная цель которой заключалась в
том, чтобы оторвать Блока от Октябрьской революции и Совет
ской России.
На эту тему упражнялись в советских (формально говоря)
изданиях, но, конечно, осторожно, пользуясь больше языком на
меков: «Новый мир вызвал у Блока чувство неизъяснимой тоски
в скуки... Он понял, что те — двенадцать — жестоко обманули
его... Эстет и аристократ, он брезгливо отвернулся от прозы
истории» 1. Что ни слово, то беспардонное вранье!
Зато в белоэмигрантской прессе о случайности прихода Бло
ка к Октябрьской революции, об его «разочаровании», «отрече
нии», «отчаяньи» и «покаянии» орали уже во всю глотку.
Не только желтые газетные борзописцы, но и именитые литера
торы (вроде сбежавшего из Петрограда Александра Амфитеат
рова) из самой смерти поэта стремились извлечь свою подлую
выгоду. Из газеты в газету кочевали дикие небылицы, вроде
того, что Блок в последнее время «ходил без рубашки», что
умер он от «голодной цинги» (по другой версии — от «голодного
истощения»), что перед смертью он «закопал в землю какие-то
рукописи, спасая их от Чека», и, наконец, что ему в порядке
исключения «дали право на отдельный гроб».