— Почему так не может быть всегда? Для каждого?
Он обнял ее за плечи.
— Хороший закат, но не поддавайся настроению. Весь мир не может постоянно плавать на «Куин Мэри».
Спустя мгновение она сказала:
— Возможно, это всего-навсего корабельное знакомство, но мне кажется, ты будешь по мне скучать какое-то время. Не может все быть так односторонне.
— Марджори, — ответил он, — ты понятия не имеешь, как нелепо и непривлекательно могут выглядеть корабельные знакомые после возвращения на землю. Это невероятно. Одежда кажется на них не по размеру. Они выглядят толще, а манеры их становятся фальшивыми и претенциозными. Раздражает их смех. Если ты демократ, они республиканцы, и наоборот. Может, ты и знала об этом на корабле, но тогда это не имело значения. На земле это имеет значение. Им нравятся не те фильмы. Они настаивают на том, чтобы сводить тебя в прекрасный ресторан, а еда оказывается мерзкой, официант — грубым, вино — чистым уксусом, а хлеб — черствым. Ты никак не можешь придумать тему для разговора, вечер кажется самым долгим и ужасным из всех, и это конец.
Марджори спросила, сочувственно улыбаясь:
— И так всегда? Кажется невероятным.
— Именно так. Такова природа.
— Ну что ж, — проговорила Марджори, — тогда я тебе скажу, что, если это и произойдет, ты был очень славной иллюзией на «Куин Мэри».
— Мне следовало говорить тебе приятные вещи, — ответил Иден, — чтобы наконец заставить тебя сделать то же самое.
— Не беспокойся, — произнесла Марджори. — Хотя, видит Бог, ты мне кажешься волком, и казался им с первой минуты — серым волком, самым ужасным. Если все это было лишь игрой, надеюсь, ты делал записи. Следующие двадцать лет ты сможешь губить девушек таким же способом. Становится зябко, правда?
— Я буду очень скучать по тебе, — ответил Иден. — Мы больше никогда не увидимся, так что это я могу тебе сказать. Я бы не захотел встретиться с тобой на берегу и за миллион долларов. Не знаю, что в тебе такого — ты не такая, как Анитра. Она — ученый. А ты…
— Никто, — сказала Марджори.
Иден улыбнулся и убрал руку с ее плеча.
— Ты права. Чертовски зябко. Все хорошее кончается, особенно закаты. Пора ужинать.
За капитанским ужином всем предложили праздничное меню, написанное золотыми буквами, а на столах были свежие цветы. Иден заказал овощной салат, хотя стюард пытался соблазнить его чем-нибудь более существенным. Это был невысокий приветливый кокни[8], который обращался с Марджори и Майком с пониманием и теплотой, предполагая, что у них роман.
— Пожалуйста, повлияйте на него, мисс Моргенштерн, — попросил он. — Пусть он попробует хоть кусочек ростбифа, ладно? Только кусочек.
— Я буду ростбиф, — сказала Марджори. — А он безнадежен. — Когда стюард ушел, она добавила: — Думаю, ты унесешь в своей душе с корабля еще один секрет. Ты, наверное, тайный последователь Ганди.
— Ну и пусть, — ответил Иден. — Мы, вегетарианцы, унаследуем землю. Как мы можем проиграть, будучи между Гитлером и Ганди? Мы завоюем гуманизм.
Пока он ковырялся с салатом, она съела солидный обед.
— Ты заставляешь меня чувствовать себя кровожадной, — заявила она. — Я бы хотела, чтобы ты сдался и съел что-нибудь существенное — яйцо или еще что-то. — Он лишь рассмеялся.
Позднее в баре она сказала:
— Что ж, думаю, ты восполнишь это выпивкой. — Он приканчивал четвертую порцию двойного бренди, и, как всегда, это на нем не отражалось, за исключением того, что он говорил чуть более тепло. — Я не встречала большего пьяницы, чем ты. Ноэль в лучшие свои дни, то есть в худшие, никогда не достигал твоего уровня, даже в моменты кризиса. Бернард Шоу не пил, правда? Где-то в его книгах я читала, что он считал алкоголь ядом. Ты непоследователен.
— Ну, разумеется, — ответил Иден. — А кто говорит, что надо быть последовательным? Среди лучших творений Бога — алкоголь. Он гордится этим. В Библии полно деликатных намеков на выпивку.
Она выпила довольно прилично, и танцы не отразились в ее воспоминаниях, но осталось ощущение, что это было божественно. Около часа ночи они оказались на шлюпочной палубе под голубовато-белой луной, которая медленно двигалась от одной стороны колоссальных труб к другой. Цветочный запах холодного бриза усилился. Там и тут были видны тени парочек, откровенно обнимающихся.
— Посмотри на тех лизунчиков, — сказала Марджори. — Мы с тобой — пара старых консерваторов.
— Не знаю. Думаю, что в этих парочках есть что-то ужасно комичное, — возразил Иден. — Пустозвон за пустозвоном. Каждая парочка пустозвонов уверена, что все эти движения в темноте — умная ночная работа, что они делают то, что действительно хотят делать. Тогда как это химические элементы их тел толкают их к бездумным механическим процессам, как спарившихся лягушек. Ты не считаешь, что это смешно?
— Ничуть, — ответила Марджори. — На самом деле, ты сейчас говоришь, как второкурсник на вечеринке, оставшийся без пары.
Иден разразился таким хохотом, что некоторые из парочек разъединились и выпрямились.
— Если бы я был на десять лет моложе и в своем уме, — сказал он, — я бы заставил Ноэля Эрмана поволноваться. Давай останемся до рассвета и будем красноглазые, бледные и пьяные, а?
— Разумеется, — ответила Марджори. — А разве все бары не закрылись?
— Иди за мной.
Когда спустились, они увидели блондинку Хильду и Тейлера, поднимающихся на шлюпочную палубу. Иден отступил в сторону, и двое немцев прошли мимо в молчании. Это был неудобный момент. У дверей своей каюты Иден поколебался, роясь в кармане в поисках ключа, и задумался.
— У меня внезапно появилась уверенность, что я не запирал эту дверь. — Он повернул ручку, и дверь открылась. Взгляд, брошенный на нее, был острым и встревоженным. — Я всегда был убийственно рассеянным. Без сомнения, все драгоценности из короны украдены. Что ж, входи.
Он беспокойно оглядел комнату, но все было в порядке: кровать приготовлена, рядом с ней зажжен розовый ночник.
— Как насчет бренди с водой из-под крана?
— Мой любимый напиток.
Он включил свой портативный коротковолновый радиоприемник. После минутного бормотания приемник разразился пронзительным истерическим криком по-немецки. Майкл убавил звук. Лающий и визжащий голос прерывался пугающим ревом толпы. Марджори спросила:
— Что это?
— А ты как думаешь?
— Гитлер?
— Гитлер.
— В два часа ночи?
— Это запись.
Марджори слушала голос, глядя на радио круглыми глазами. Она не могла поверить тому, что слышала.
— Выключи.
— С радостью.
Смешивая напитки, он продолжал оглядывать комнату. Он подошел к книжной полке над столом и уставился на нее; по одному открыл ящики стола и переворошил бумаги и папки. Линии его лица стали резче и глубже.
— Марджори, в конце концов, я очень устал. Все-таки сейчас ночь, не так ли?
— Выгоняешь меня? Можно хоть допить бренди?
— Забери с собой. Возьми всю бутылку.
— Представь меня разгуливающую по кораблю с бутылкой бренди! Нет, спасибо…
Он так резко захлопнул ящик стола, что со стола на пол свалилась стопка книг, рассыпая изнутри маленькие бумажки. Они покатились по полу, завиваясь, как стружки. Непристойная брань сорвалась с его губ, и он, упав на колени, принялся обеими руками рыться в книгах и бумажках. Марджори поставила свой стакан и стояла, глядя на него, шокированная и испуганная. Через несколько минут он снова сел на стул, держа на коленях груду книг и бумаг, и посмотрел ей в глаза. Его лицо приняло зеленый оттенок, глаза были обведены белыми кругами, а шрам выглядел, как свежая багровая рана. Она нерешительно приблизилась к нему и коснулась лица.
— Майк, что случилось?
Он встал и одну за одной запустил книги через комнату к двери. Затем бросился на кровать лицом вниз и зарылся в подушки. Марджори с изумлением услышала, что он глухо стонет. Ноги его дергались, а тело извивалось. Она с трудом подавила импульс рассмеяться; зрелище было одновременно нелепым и ужасным. Она подумала о том, чтобы удрать, но не смогла. Волосы у нее встали дыбом, во рту пересохло, она содрогнулась, но осталась стоять на месте. «Майк!» Он не отвечал, но через минуту затих. Потом перевернулся и сел, глаза его были, как стеклянные. Он поплелся к ванной, и она увидела, что он достал из черной коробки иглу для подкожных впрыскиваний, потом рывком закрыл дверь.
8
Лондонец из низов.