Вечером третьего дня мы дошли до деревни и остановились. У околицы на высокой сосне висели бок о бок русский лейтенант и немецкий унтер-офицер. Власовцы воевали со всеми.
Мы провели в деревне двенадцать часов и пошли дальше, но перед этим власовцы основательно нагрузили сани продуктами и заложили взрывчатку во всех домишках. Когда мы покидали деревню, она ярко пылала.
Мы снова вошли в лес, Грегор и я тащили сани. Ни он, ни я понятия не имели, куда шли, и узнать этого нам так и не удалось, потому что часа через два на нас напали русские — и после короткой схватки уничтожили власовцев, оставив в живых только меня и Грегора. К нам подошел сержант. На его широком красном лице были волдыри и пятна огрубелой кожи; судя по эмблемам на петлицах, он состоял в батальоне обслуживания[101]. Могло быть и хуже, мы могли оказаться в руках НКВД; но тогда одни русские казались нам ничем не лучше других. Сержант обыскал нас и злорадно забрал у Грегора маленький складной нож с лезвием длиной всего в три сантиметра, совершенно бесполезный.
— Секретное оружие Гитлера? — Он помахал ножичком перед нашими лицами, потом запрокинул голову и захохотал. Его солдаты тоже рассмеялись. — Гитлер капут! — весело объявил он. — Все немцы паразиты! Да здравствует Сталин!
Собственно говоря, сержант оказался неплохим парнем. Если не считать того, что он подталкивал нас в спину, когда мы шли по лесу, обходился он с нами вполне прилично. Много смеялся, пытался завязать разговор, но для этого не хватало ни его знания немецкого, ни нашего русского. Когда мы пришли в деревню, где размещалась его дивизия, он придал лицу свирепое выражение, принялся подталкивать нас винтовкой и орать во весь голос.
— Давай, давай! — кричал он, глядя по сторонам, видят ли нас его начальники. — Гитлер капут! Да здравствует Сталин!
Он торжествующе провел нас по главной улице и остановил перед двухэтажным кирпичным домом. Дверь распахнулась, нас пинками загнали внутрь и, подталкивая стволами, повели по коридору в дальнюю комнату, где мы предстали перед пожилым начальником штаба и несколькими офицерами вспомогательных частей. Начальник штаба поднялся и с важным видом подошел осмотреть нас. Ни с того, ни с сего сильно ударил обоих по лицу наотмашь тыльной стороной ладони.
— Черт! — презрительно выругался он.
И русские, и немцы были совершенно одинаковы, различались только обмундированием, хотя, пожалуй, русские были погрубее в своих методах. Поведение начальника штаба, определенно, сделало бы честь унтершарфюреру СС. Он орал до покраснения, потом перевел дыхание и плюнул на нас. Когда слюна потекла по моему лицу, я машинально поднял руку, чтобы утереться, и едва не потерял сознание от удара, который он нанес мне.
— Военнопленные капут! — пронзительно закричал он, срывая орлов с наших мундиров. — Вот! Ешьте![102]
Мы покорно сунули их в рот и принялись жевать. В конце концов не так уж страшно съесть кусок ткани. Нам могли выпасть худшие испытания, и, возможно, они еще ждали нас. Пока что русские удовольствовались тем, что бросили нас в маленький, сырой душный подвал, где хранился картофель. Запах там стоял отвратительный, вся картошка была гнилой. Мы съели несколько картофелин; Грегор клялся, что, в гнилье, они наиболее питательны, но проглотили мы их с трудом. Нас едва не вырвало.
Какое-то время спустя — казалось, через много дней, хотя, возможно, прошло всего несколько часов, — дверь открылась, и вошел солдат с миской какой-то густой, дурно пахнувшей жидкости.
— … твою мать! — весело сказал он.
После этого поднес миску ко рту, плюнул туда, потом опустил на нас взгляд и засмеялся. Казалось, приглашал нас посмеяться вместе с ним. У русских определенно есть чувство юмора.
— Рыбный суп, — сказал солдат и засмеялся снова. С силой поставил миску перед нами, отчего половина содержимого выплеснулась через край. — Очень вкусный. Ешьте. — Закрыл один глаз в неуклюжем подмигивании. — Завтра вас расстреляют.
Он вышел и запер за собой дверь. Грегор и я посмотрели на суп с плевком на поверхности.
— Мне что-то не хочется его есть, — сказал я.
— Лучше сжевать картофелину, — сказал Грегор и потянулся за ней.
Я лег на спину и стал думать о генерале Паулюсе. Задался вопросом, ест ли он рыбный суп, и если да, то плюют ли в него омерзительные, вшивые солдаты. Решил, что и то и другое сомнительно. Рыбный суп — не для генерала Паулюса. Даже во время поражения стол его, должно быть, ломится от еды.
Шел час за часом. Мы не могли определить, день сейчас или ночь, но решили, что день, когда нам принесли еще миску рыбного супа. На сей раз русские придумали новую утонченность: не только пролили суп на пол, но заставили нас встать на колени и вылизать его. Мы так оголодали, что, оставшись одни, выпили оставшийся суп до последней капли и обнаружили дохлую мышь на дне миски. У меня мелькнула мысль, что будь здесь Порта, он нашел бы способ как-то приготовить эту тварь, сделав ее съедобной. Мы зашвырнули мышь в дальний угол и постарались забыть о ее существовании.
— Свиньи! — сказал Грегор, дрожа всем телом. — Чертовы свиньи… мы могли отравиться этой дрянью!
Я равнодушно пожал плечами.
— Они все одинаковы… Помнишь, как в Киеве эсэсовцы выстроили женщин вдоль рва и заставили снять с одежды желтые звезды, а потом расстреляли их?
— Ну и что? — проворчал Грегор. — Это ведь не то же самое, что положить мышь в еду.
— Почему же? — возразил я. — Это просто утонченность… людям доставляет удовольствие мучить других.
— То были эсэсовцы, мы здесь не при чем.
— Ошибаешься, — угрюмо сказал я. — То, что делает СС, делается во имя Германии. И если мы проиграем войну… — я указал на него в темноте подбородком. — Если проиграем войну, расплачиваться придется нам с тобой.
Дверь внезапно распахнулась, вошли двое с петлицами НКВД. Не сказав ни слова, подняли нас и повели наверх. Если б не форма, их можно было бы принять за пришедших убивать эсэсовцев[103].
— Давай, давай!
Нас бросили в кузов нагруженного боеприпасами грузовика, мы сели на ящики с гранатами и обхватили себя за локти. В подвале было сыро, холодно, и свежий морозный воздух пронял нас до костей. Перед тем как машина тронулась, появился еще один молодчик из НКВД и властно протянул руку.
— Давайте сюда все ценное — часы, авторучки, зажигалки, кольца, портсигары… — Щелкнул пальцами. — И тому подобное. На Колыме все это вам не понадобится.
У нас с Грегором не оставалось ничего ценного, все было давно потеряно или украдено. Молодчик избил нас до полусмерти и закрыл дверь. Все они были одинаковы. Красная звезда или мертвая голова — что это меняло? Я вспомнил, как эсэсовцы подожгли бороду старому еврею, потому что у него тоже не было ничего ценного. Коммунист или нацист, серп с молотом или свастика — что это меняло?
Грузовик медленно полз по обледенелым дорогам. Мы с Грегором наконец пришли в себя, снова сели на ящики, дрожали и жаловались километр за километром. Наконец доехали до города — довольно большого, судя по тому, что мы могли видеть, — и нас передали, словно два тюка, в другие руки.
Под вечер нас привели на допрос к полупьяному подполковнику НКВД, с ним была бесформенная переводчица с капитанскими погонами. Мы с Грегором стояли бок о бок и отвечали по очереди, словно на какой-то нелепой репетиции.
— Откуда вы?
— Из Сталинграда, — ответил я.
— Из Сталинграда? Принимаете нас за дураков? В Сталинграде все немцы перебиты, так сказано в «Правде». Начнем сначала. Откуда вы?
— Из Сталинграда, — ответил Грегор.
Переводчица выпятила грудь и переглянулась с подполковником.
— Это невозможно! — выкрикнула она. — Отсюда до Сталинграда больше пятисот километров, и у нас повсюду дозоры.
Теперь уже переглянулись мы с Грегором.
101
Эмблемы в Красной Армии определяли принадлежность только к родам войск: пехота, артиллерия, танкисты, инженеры, медики и т.д. — Прим. ред.
102
Сорвать орлов с мундиров очень трудно, они пришивались крепко. — Прим. ред.
103
Здесь и далее. — Еще один фронтовой «ужастик» в изложении автора. Особенно любопытен факт заключения военнопленных в кузов грузовика, полный боеприпасами. — Прим. ред.