— Я всегда хотел выяснить, — сказал Малыш, когда они тронулись в путь, — что делает Иван, когда думает, что он совершенно один…
Их не было два часа. Когда они вернулись, была середина утра. Малыш нес что-то большое, наброшенное на плечи, как меховой воротник. Это оказалась недожаренная, насаженная на вертел свинья.
— Стащили мимоходом, — сказал Малыш, небрежно бросив ее к ногам Старика. — Еще не совсем приготовилась, но ждать у нас не было времени.
— Что с генералом и остальными? Выяснили?
— Они заперты в пустом хлеву, — ответил Порта. — Все вместе, под охраной двух часовых.
— А русские? Сколько их? Рота? Батальон?
— На мой взгляд, батальон.
— Батальон женщин, — с отвращением добавил Малыш. — Женщин больше, чем мужчин, и они такие страшные, что даже горилла не польстилась бы[99].
— Видимо, снабженческая часть, — объяснил Порта. — У них под деревьями стоят грузовики с гранатами.
— Салажня! — сказал Малыш, все еще расстроенный отсутствием красоток. — Даже нормальной охраны не выставили.
— Видимо, решили, что поблизости больше нет немцев. — Старик спрятал трубку и задумчиво кивнул. — Атаки ожидают меньше всего.
Он разделил нас на группы, Грегор и я пошли с Портой в лесную засаду. Деревья росли так густо, что заслоняли весь свет, и глазам пришлось привыкать к мраку. Грегор всегда терпеть не мог леса. Он шел вплотную за мной, тяжело, беспокойно дыша мне в затылок.
— Не наложи в штаны, пока не началось дело, — сказал ему Порта.
— Это все чертовы деревья, — пробормотал Грегор. — Мне всегда что-то мерещится среди них.
— Нет ничего лучше хорошего дерева, — бодро сказал Порта. — На него можно залезть, спрятаться…
— Вот залезь и оставайся там, — прошипел я, нервничая почти так же, как Грегор. — Столько шума… наше приближение услышат за несколько километров.
— Тьфу ты, черт, — с отвращением сказал Порта. — Это все равно, что вести на прогулку двух незамужних тетушек!
Мы молча шли в темноте. Пальцы-прутья с острыми ногтями тянулись к нам и царапали одежду. За каждым кустом прятался здоровенный азиат в полушубке, готовясь наброситься на нас. Ступали мы осторожно, опробуя ногами землю. Порта споткнулся в густом подлеске и растянулся, автомат его упал в кусты; он вышел из себя, вскочил и принялся пинать дерево. Мы с Грегором стояли до того напуганные, что не могли смеяться.
Мы отыскали автомат и пошли дальше. Неожиданно вверху раздалось громкое хлопанье крыльев, и с деревьев слетела большая стая воронов.
— Вот черт, — сказал Порта. — Сюда явится вся Красная Армия выяснять, в чем дело.
Мы дошли до опушки и встали в тени деревьев, ожидая сигнала Старика. Купянск расстилался перед нами. Небо потемнело, и снова повалил снег. Погода для внезапной атаки была в самый раз. Нашей группе предстояло двигаться под прикрытием дымовой завесы; мы с Грегором должны были найти хлев и снять часовых.
Раздался свисток, и мы пошли проводить спасательную операцию. Взрывы снарядов и гранат сотрясали дома до фундаментов, улицы охватило огнем. Трещали пулеметы, женщины с криками выбегали из домов, дети и собаки выли повсюду у нас под ногами. Мы с Грегором побежали по главной улице и спрятались за американской молотилкой (даром США Советскому Союзу) когда один из близких домов с грохотом рухнул. На соседней улице снаряд угодил прямо в грузовик с гранатами.
Когда мы достигла хлева, паника была такой, что пленные уже сами разделались с часовыми и выбегали на улицы. Лейтенант увидел Грегора и меня и схватил нас за плечи.
— Что происходит, черт возьми? Появились американцы?
— Все в порядке! — прокричал я в ответ, перекрывая общий шум. — Это мы!
Мы двинулись из их горящего города, встречая больше сопротивления от дыма, пламени и рушащихся зданий, чем от противника. Потери наши составили четырнадцать человек; девять были ранены, семерых мы вынуждены были бросить. Они все равно умерли бы по пути, нести их не было никакой возможности. Генерал Аугсберг в подпаленной и рваной шинели, с сильными ожогами на лице, повел нас, не теряя времени, из горящего города на запад. Зрелище пожара наверняка привело бы другие подразделения противника разведать, в чем дело, а мы были не в состоянии вести настоящий бой. Теперь нашей задачей было избегать противника по мере возможности.
Где-то на западе, отделенный от нас сотнями километров заснеженной степи, протекал Донец. Мы поставили себе целью дойти туда.
— Дойдем до Донца, и все, — говорили мы. — Он станет нашим рубежом.
Но то же самое мы говорили о Доне — и все еще шли… Боевой дух наш был невысок, и с каждым днем понижался. Мы постоянно ворчали, выполняли приказы с вызывающей медлительностью. Даже спокойный лейтенант утратил выдержку и начал угрожать нам. В конце концов генерал Аугсберг, выбрав нужный психологический момент, громко засвистел в свисток и призвал нас к порядку. Лишь тогда мы обрели, по крайней мере, элементарные черты войск на марше.
Аугсберг хорошо знал силу свистка, пользовался им редко и успешно. Немцы — прирожденные рабы. Они подчиняются щелканью кнута и кованому сапогу, пронзительному свистку и громким крикам начальников.
Свисток представляет собой один из самых могущественных инструментов во всей Германии. Им управляется жизнь страны с детского сада до конца армейской службы. В школе дети послушно строятся по свистку; движение на улице останавливается, когда полицейский подносит свисток к губам; в казармах люди маршируют и учатся воевать по свистку. Победители могут стать причиной пролития океанов немецкой крови и целых морей слез; могут отобрать мундиры, оружие и запретить армии все, что угодно… но если только они отберут свистки, Германия рухнет на колени и никогда уже не поднимется!
В гражданской жизни крики не так укоренились, как в военной, но солдат их боится так же, как вездесущих свистков. Помню, в Бреслау мы шли на польские танки с голыми кулаками и штыками — только потому, что на нас орал унтер-офицер. В другой раз я с одним товарищем удерживали громадного коня, который не давал кузнецу подковать его — только потому, что на нас орал фельдфебель. Потом мы, с порванными сухожилиями, провели два месяца в госпитале; врачи сомневались, будем ли мы пригодны к дальнейшей военной службе, но быстро изменили свое мнение, когда на них наорал командир части.
Странные люди! Дикие звери, которых нужно укрощать кнутом. Руководить не убеждениями, а грубой силой. Покорные, но не сломленные до конца. И я принял решение стать одним из них…
Генерал остановил колонну на опушке леса, не обозначенного на его карте. Почти все немецкие карты России, казалось, были созданы на основе сумасшедших догадок. Генерал гневно сложил карту, сунул ее в карман, потом выбрал меня и Грегора в невольные добровольцы для проведения разведки в треклятом лесу.
Когда мы прошли километра полтора, из-за деревьев и кустов неожиданно и бесшумно появился отряд людей в разномастной форме. Принять бой возможности не было.
— Кто вы? Откуда?
На спрашивающем была старая русская форма. Мы с Грегором стояли, задрав руки над головой; он выдал нам по сильной затрещине и повторил вопрос.
Мы попали в руки власовцев, действовавших в русском тылу и известных своей жестокостью[100]. Не имея особого желания становиться мучениками, мы с Грегором развязали языки. Объяснили, что идем от Сталинграда и наша численность неуклонно уменьшается. Сказали, что после боя в Купянске уцелели только мы двое. Власовцы были настроены подозрительно, но решили пока что поверить нам и не убивать, чтобы допросить, когда мы достигнем их штаба.
Со связанными колючей проволокой руками мы плелись в окружении власовцев. Шли три дня и три ночи, главным образом по лесам. В одном месте мы прошли через заснеженную пустошь, чтобы взять продукты, сброшенные на парашютах по принципу «куда придется». Я подумал о том, сколько еще продуктов попало в руки противника из-за того, что немецкие летчики не хотели или не могли долететь до указанных целей.
99
Женских батальонов как самостоятельных армейских единиц в Красной Армии не было; большой процент женщин был в батальонах связи, медицинских, тылового обеспечения.
100
Власову позволили формировать свои части только в сентябре 1944 года, да и то на фронт они не сразу попали. — Прим. ред.