— Слушайте меня, грязные свиньи! Еще одна такая выходка, и сами окажетесь перед расстрельной командой! Я не шучу! — Он сделал глубокий вдох, очевидно, сдерживая неистовый порыв наброситься на нас. — Постарайтесь теперь сделать дело, как надо, не тратя времени!
И снова отдал команду «пли». Голос его звучал пронзительно, истерично.
На сей раз двенадцать винтовок были нацелены прямо на квадрат из красной ткани, приколотый напротив сердца. Наш протест оказался тщетным, не имело смысла затягивать страдания генерала. Если мы не расстреляем его, расстреляют другие; а следом за ним и нас.
Подбежали санитары с сосновым гробом. Отстегнули мертвое тело, уложили внутрь, присыпали опилками пятна крови, подхватили гроб и скрылись за кустами сирени.
Мы были готовы ко второй казни. Группа уже ждала в тени деревьев. Четверо охранников и лейтенант. Наш лейтенант. Наш юный лейтенант с шерстяным шарфом, прошедший с нами весь путь от Сталинграда.
Теперь майор обошелся без монолога и приступил сразу к сути дела.
— Вы знаете, за что оказались здесь. Хотите что-нибудь сказать?
Лейтенант покачал головой.
— Вам нужны услуги священника?
— Мне ничего не нужно… Только кончайте поскорее, больше ни о чем не прошу.
Майор указал ему на столб с ремнями. Потом повернулся и злобно посмотрел в нашу сторону, словно убеждаясь, что мы слышали последнее желание лейтенанта и исполним его. Лейтенант взглянул на нас и улыбнулся. Осмотрел строй, ненадолго задерживая взгляд на каждом. Мне стало до жути стыдно. Никто из нас не мог ничего поделать, но меня мучил стыд.
— Приготовиться к стрельбе!
Я так дрожал, что не мог прицелиться. И зажмурился. Я не хотел видеть, куда стреляю. Была слабая надежда, что могу попасть в майора.
— Пли!
Двенадцать выстрелов, потом тишина. Затем откуда-то издали донесся голос врача, объявляющего, что лейтенант мертв. Я открыл глаза и увидел санитаров, бегом уносивших второй гроб. У стены, за кустами сирени, была свежевырытая канава. В ней лежал генерал Аугсберг, уже засыпанный землей. Теперь лейтенант присоединился к нему, и они лежали рядом, последние в длинной череде безымянных могил.
Нам предстояло совершить еще одну казнь. Мы знали, кто должен быть расстрелян, еще до того, как услышали отчаянные крики протеста. Он не хотел умирать… Но в степи лежали тела пятисот человек, спасти которых он был не в состоянии. В этом состояло его преступление, и за него он должен был поплатиться жизнью.
Его, отбивающегося руками и ногами, подтащили к столбу. Майору приходилось несладко. Казни — дело сложное, а люди вроде нашего врача не хотели идти навстречу. Почему этот несчастный не может умереть спокойно, без шума и суеты?
Принесли черный колпак и надели врачу на голову. Теперь его обвиняющие крики звучали приглушенно.
Один из двенадцати неожиданно упал в обморок, оставив всего одиннадцать человек совершать убийство врача.
Католический священник подошел к безликому существу в черном колпаке и попытался утешить его молитвой. Тут врач заплакал.
— Пли!
Одиннадцать выстрелов, и на сей раз мы старались не промахнуться. Раз врач должен умереть, пусть все будет кончено побыстрее.
После этого мы были свободны до конца дня. Каждому из нас выдали по литру водки и отправили напиться до потери чувств, забыть о поступках, которые нас заставили сделать. Только некоторые поступки невозможно забыть, некоторые воспоминания нельзя уничтожить, и тот день навсегда мучительно и ярко запечатлелся у нас в сознании. Кое-что не может быть забыто из-за глубокого чувства вины…
Гораздо позже мы узнали, что фрау Элизабет Аугсберг в то время, когда мы расстреливали ее мужа, вскрывала и читала телеграмму:
Берлин Шарлоттенбург.
Если хотите увидеть солдата Пауля Аугсберга в последний раз перед казнью, которая должна состояться 6 мая 1943 года в 8.00, вам следует явиться в военную тюрьму Харькова на Украине 5 мая в 19.00. Будет разрешено свидание продолжительностью десять минут. Телеграмму возьмите с собой.
(Подписано) Генерал-фельдмаршал фон Манштейн
Командующий Четвертой танковой армией.
К тому времени, когда жена дочитала телеграмму, генерал Аугсберг уже, наверно, был мертв.