На мгновенье ее взгляд задержался на прическе, которая была у рыженькой модели на обложке. Машенька была уверена, что она бы и ей пошла. Но точно так же она была уверена в том, что никогда себе такую не сделает. Не потому, что в городе был дефицит парикмахеров (один имелся) и средств для укладки волос. Просто это слишком непрактично. Настолько, что даже смешно.
К тому же вызывала неприятные воспоминания.
Чернышева расставалась с волосами не в одночасье, а в течение первого месяца после катастрофы. Хотя потеря волос была катастрофой сама по себе. Чтобы избежать приступов суицидальной депрессии, она нашла в одном из домов на поверхности подходящий по цвету и форме парик.
Уже через неделю на макушке прорезались новые, которые больше напоминали щетинку, но уже были черными. Странно, что не седыми. Вроде бы никто тогда не заметил подмены. Мужики и подавно. Это был ее секрет: несмотря на то, что многие ее знакомые тоже лишились шевелюры, им незачем было знать, что и она подвержена этой напасти
— Это только между нами. Правда, лысик? — говорила она тогда своему коту, и, казалось, голый сфинкс понимающе улыбался.
Теперь его было не узнать, он раздобрел и заматерел. Грозой мышей так и не стал, зато приобрел вальяжность домашнего любимца китайского императора. Даже Владимир иногда был не прочь погладить его и почесать ему загривок.
Да, сколько всего уложилось в этот год… Всего год.
Во всем этом была некая глобальная несправедливость. Почему ее лишили того, что было у тех, кому повезло родиться раньше? Почему ей не дали нормально погулять молодость? Пусть бы этот гребаный Армагеддон произошел лет на тридцать позже. Где тот урод, из-за которого ей пришлось почти год гнить в земляной норе, вместо того чтобы нежиться на пляже?
Но где ж его найдешь, этого гада.
В этот момент раздался стук в дверь. Девушка со вздохом отложила журнал и, скрепя сердце, отправилась смотреть, кого там принесла нелегкая. Идти ей было по-настоящему лень, тем более что кофе, уже вторая чашка, безнадежно остывал; но служба есть служба.
Кого же это принесло?
Дверная ручка повернулась несколько раз, но не в ту сторону. Знакомый голос за дверью выругался. Это явно был не очередной больной.
— Сколько раз надо повторить? — крикнула девушка с непритворным раздражением. — На себя!
После этого он, наконец, справился с задвижкой и вошел.
— Ого, какие люди и без охраны.
— Привет, сестренка. Чё-то ты не в духе сегодня… Дай, обниму тебя.
— Очумел? — она отстранилась, уворачиваясь от его рук. — Забыл, кто я теперь? И с кем?
— Как знаешь, — слегка разочарованно произнес Серега Морозов. — Этот твой штандартенфюрер, конечно, мужик суровый, но о старых корешах тоже забывать не надо.
— Так ты ко мне или адресом ошибся? — Мария нехотя подняла на него глаза от журнала.
— К тебе.
— Я слушаю.
— Почифирим? — предложил гость. — Можно и чего покрепче.
— Да ты прям как Винни-Пух. «И того и другого, и можно без хлеба…» Скромнее надо быть, — произнесла Богданова, в девичестве Чернышева, показывая, что подхода к ней не найти. — Будешь еще мою заварку переводить. У тебя дело какое или просто зашел?
— Дело на полмиллиона.
Морозов протопал по комнате, засунув руки в карманы, надув щеки и придав лицу выражение, как он думал, непомерной крутизны и вольготно расселся в ее кресле. Маша скривилась, но ничего не сказала. Постоянного поста охраны в здании не было. А зря.
Серега Морозов, также известный как Морозко был одним из тех, с кем она делила воспоминания о первых днях в Убежище. Особой теплоты она к нему не чувствовала, но и негатива тоже. Простой нормальный парень, не обезображенный воспитанием. Росту он был среднего, телосложения крепкого. Про таких говорят: неладно скроен, да крепко сшит. У него был массивный квадратный торс, кривые ноги, непропорционально длинные руки, выдающаяся нижняя челюсть, приплюснутый боксерский нос и довольно низкий лобик. Картину дополняли маленькие бегающие глаза под сросшимися бровями, похожие на маслины. И последним штрихом был длинный, хотя и бледный шрам на левой щеке.
«Тюрьма? — любил он говорить. — Бывал я там раз. Но меня оттуда выгнали за плохое поведение». Ему обычно не верили, хотя в подтверждение он демонстрировал татуировки, похожие на блатные.
Великий криминалист Чезаре Ломброзо посчитал бы его доказательством теории преступного человека, но это был всего-навсего недоучившийся менеджер, и его самым серьезным правонарушением было разбитое окно.
Вот с такими субъектами Чернышева когда-то водила знакомство. Чем-то они привлекали ее раньше. Может, с ними было не так скучно. А теперь они казались ей просто сопляками, заигравшимися в крутых парней. Реальность спасательных операций в городе показала, что совсем не такие обычно показывали себя молодцами.
Надо было давно разорвать старые связи, послав их всех раз и навсегда к собачьей матери. Теперь она расплачивалась за это упущение необходимостью отваживать каждого в отдельности. Владимир, если бы увидел, спустил бы таких гостей с лестницы, а ей бы потом весь день канифолил мозги разговорами о «порочащих связях».
Поэтому она и не хотела поднимать шум, а надеялась дождаться, пока он уйдет сам.
— Ну так что, идешь с нами в Новосиб… за покупками? — второй раз повторил свое предложение Морозов. — Маршрут безопасный. Халявы много.
— Интересный вопрос, — наморщила носик девушка, — А зачем мне оно надо?
— Могла б развеяться, — ответил парень, хитро подмигивая, — Я ж тебя знаю, Марусь. Достал он тебя, поди, фашист этот.
Она улыбнулось, но не весело. Развеяться? А ведь попал в точку, паршивец, хоть и туп как дуб. Да, в семейной жизни было не все так гладко, на то она и семейная. Гранитный, железобетонный и прочие слова, характеризующие мужчину, это, конечно, важно для его спутницы. Но недостаточно. Иногда хочется и нарушения порядка, легкости, которая железобетону не свойственна.
Но надо быть полной дурой, чтоб променять тихую гавань на море в шторм. Тем более в такое время, как теперь. Буря, за окном, кстати, была самой настоящей. Как бы провода не пообрывало.
— Кто ж вас выпустит, скажи мне? — покрутила головой она. — Тут вообще Масленников хочет карантин установить.
— Тебе можно, — гнул свое Серега. — Ты ведь, это самое, представитель власти.
— Ага. Представитель. И, знаешь, поэтому я запрещаю вам, — решительно сказала девушка, поднимаясь со стула, — Уходи лучше по-хорошему. По старой памяти никому не скажу, но только если свалишь прямо сейчас.
Он не двинулся с места. Похоже, такой поворот разговора был для него неожиданностью, и она знала, что сама дала к этому повод. Был за ней грешок, или даже грех без всяких уменьшительных суффиксов. Несколько раз, даже будучи связана семейными узами, она вырывалась с ними за город, чтоб хорошо провести время.
Но сейчас не собиралась. И никогда больше.
Морозов продолжал смотреть на нее как-то странно, и тут же Машу кольнула неприятная мысль, что она не узнает своего старого знакомого. Или просто никогда не знала?
Это человек не сидел в тюрьме. До войны он никого не убивал и не держал в руках оружия. У него даже не было знакомых, сидевших за ограбление или убийство. Но его мысли были мыслями зверя, скорее скользкого, чем покрытого шерстью. Он был недоучившимся менеджером, а не уголовником, и до августа 19-го не совершал ничего серьезнее «отжима» телефона у лоха на автобусной остановке. Но он действительно представлял опасность для окружающих, потому что не переступал грань только из страха возмездия. Ломброзо не ошибался.
Сергей не двигался, а продолжал нагло пялиться на нее. Чернышева уже собиралась попросить его снова и погромче, когда услышала крадущиеся шаги за спиной.
— Привет, крошка, — пробасил сиплый голос ей прямо в ухо.
Маша не успела ничего понять, а сильные цепкие руки уже схватили ее поперек талии и втащили в соседний смотровой кабинет. В след ей хихикнул Морозов.