— Вышли мы с Беверли рано, — сказала Эстер, — чтобы занять места поближе, откуда не только видно, но и слышно. Но сразу столкнулись с тянувшейся уже туда процессией. По щиколотку в грязи, по двое, по трое в ряд, шли и шли они бесконечной чередой, сгибаясь под своими заплечными мешками, большинство в не просохшей после дождя одежде, с замызганными до колен ногами, многие просто босиком, у кого развалилась обувь. Бросалось в глаза, какие все молодые, большей частью между пятнадцатью и двадцатью: сияющие юношеской беззаботностью лица, которые не успела еще омрачить предстоящая ужасная участь.
— Ну конечно, большей частью молодые, — сказала Беверли. — Тебя это удивляет, глупая ты девчонка?
— А заплечные мешки зачем, спросила я у Беверли, — сказала Эстер, — но она молча уставилась в облака (я же с моей древнееврейской трезвостью — в землю). А мешки, зачем мешки они с собой тащат, спросила я, но Беверли опять не ответила. На тот свет, что ли, решили захватить?
— Опять тучи, в бога их мать, — сказала Беверли.
— Да, опять нахмурилось, — сказала Эстер. — Но отчего? Тени каких теней спариваются там в вышине, о коей возвещено, что будет она престолом и чертогом света? Что за грязные призраки с немытыми ногами мечут бойкие, зазвонистые громы-молнии с узурпированных тронов вселенских вместо благ небесных, которых мы ждем тысячелетия? Теперь уже, значит, и свыше манипулируют нами, некогда свободнорожденными.
— Что же, возвеличим смог, — сказала Эстер. — Какой же еще и ждать награды, кроме смога?
— Ты о чем? — спросила Беверли. — Опять все небо обложило. Боюсь, не было бы дождя.
— Бесконечное шествие тянулось перед нами, — сказала Эстер. — Сколько славных молодых лиц — священных кирпичиков в основание града будущего! Сколько доверчивых очей — бесчисленных искорок во его освещение! Но зачем эти мешки с прелой трухой под самую завязку?
— Какие мешки? Не вижу никаких мешков, — сказала Беверли.
— Не видишь? — спросила с удивлением Эстер. — И рук, значит, тоже, которые тащат эту прель?
— Если не обогнать их сейчас, — сказала Беверли, — эти сопляки все места у нас под носом позаймут.
— Лица, прелестные, милые лица, как приятно на вас посмотреть, — сказала Эстер. — Хоть мы и начхать хотели с тобой на будущее, верно, Беверли, — сказала она и засмеялась, — но все-таки священные его залоги нам не безразличны, верно, Беверли? Ты взгляни только на этих славных юных девчушек, которые чрево дщерей своих несут во чреве своем, на этих статных молодцев, которые семенем семени своего утолят жажду чрев их. Или твое сердце не радуется?
— Дай сумку, я понесу, — сказала Беверли.
— Но зачем эти мешки? — спросила Эстер. — Смог, что ли, отправляют в них на тот свет, дабы хоть птах небесных и рыб морских спасти, если себя уж нельзя?
— И она перестала смеяться, — сказала Беверли. — Но узкое прозрачное ее лицо и большие черные глаза…
— …как море… — сказала Эстер.
— …даже тенью той тревоги еще не омрачились, что плеснула в них несколько минут спустя и замарала ее, легконогую, белоногую, будто в самое солнечное сплетение ударив целым валом нечистот.
— Шли юные, молодые, — сказала Эстер, — целое шествие молодых, улыбчивых, веселых. Кто пел, а кто и пританцовывал. И я довольно долго не замечала, что ведь это они не по доброй воле приплясывают. Один из конвоировавших колонну нилашистов, проходя мимо, как раз стеганул плетью какого-то парня по голым икрам.
— Конца-края не было этому шествию, — сказала Беверли, — не видно было ни хвоста, ни головы колонны, и все новые группы побольше и поменьше присоединялись к ней, выныривая из палаток, в грязи, в соплях и слизи, как мать родная в муках вытряхнула на свет. Столько их было, что мы уж и надежду потеряли пробиться поближе к подмосткам. Тем более что почти все уже успели нанюхаться травки.
— Шли как будто по доброй воле, — сказала Эстер, — а их гнали. Шли, несть им числа: ни головы, ни хвоста колонны не было видно. По бокам — хрипло рявкающие конвоиры-нилашисты с палками или плетями; что ни взмах, то жалобный, страдальческий вскрик…
— Глазам трудно поверить, сколько их было, — сказала Беверли, — и с какими блаженными возгласами теснились они, будто на берегу Иордана при виде страны обетованной. Там и сям по бокам процессии взад-вперед проносились «ангелы ада» на своих ревучих мотоциклах, следя за порядком.
— Далеко разносившиеся жалобные вопли траурным облаком висели над ними, — сказала Эстер, — от невидимой головы до невидимого хвоста колонны, пока они по двое, по трое бесконечными рядами проходили мимо. И все до одного покорно сносили побои, будто во власти какого-то кошмара. Я спросила Беверли, почему они не сопротивляются, но она ничего не ответила.
— Да и откуда ей было знать, — сказала Эстер. — Знала только я, но мне зачем отвечать самой себе.
— Шли и шли необозримой отарой, — сказала Беверли. — Шли, почавкивая грязью, будто у них непрестанно урчало в животе. Почти все уже в наркотическом беспамятстве, с остекленевшими глазами, посинев из-за кислородной недостаточности вследствие расстройства дыхания и ослабления сердечной деятельности. Одежда их распространяла запах жженой конопли.
— Текли, текли безостановочными ручьями зарядившего надолго дождя, — сказала Эстер, — не останавливаясь, даже когда кто-нибудь упадет и нилашисты сапогами отшвырнут упавшего с дороги.
— Шли, шли, — сказала Беверли, — как будто полстраны тронулось в путь, заправив легкие гашишем, а вены — героином. Какой-то русоволосый парень в полной прострации вывалился из рядов и с пеной у рта растянулся у наших ног.
— Шли неиссякаемо, неистощимо, как тучи по небу, — сказала Эстер. — Никогда бы не подумала, что нас столько. Справа и слева по ходу движения все множилось количество трупов.
— Наверно, тысяч до двухсот отправилось тем утром послушать Мика Джеггера, — сказала Беверли. — И так как добрая половина была уже не в себе, многие, естественно, выдыхались и еще по дороге сваливались лицом в грязь. Отправлялись на свою собственную приватную экскурсию, обещавшую быть поувлекательней утробного хрюканья Хаммонд-органа.
— Но зачем нам еще эти узлы, спросила я Беверли, — сказала Эстер. — Ведь ясно же, куда нас ведут. Но она опять ничего не ответила.
— Прямо перед нами опять упал один молоденький мальчик, — сказала Беверли, — зрачки у него совсем сузились, лицо залилось потом, дыхание остановилось, перебрал, видно, дурачок.
— Двое юношей, лежа в обнимку на земле, — сказала Эстер, — едва ворочая языком, бессвязно молили помочь им подняться. Но нилашисты прикладами пресекали всякую попытку подойти к ним.
— Не бросайте нас, умоляли двое этих мальчиков, — сказала Беверли, — помогите ради бога, мы совсем обессилели, не можем сами, чересчур много приняли.
— Чего? — спросила Беверли.
— Амфетамина, ответил один, по сорок порошков, — сказала Беверли. — Помогите, и да поможет вам Бог, говорил он. У второго не хватало спереди нескольких зубов.
— И всё шли, шли, — сказала Эстер, — шли нескончаемыми рядами, ковыляя и прихрамывая, с трудом переставляя и подволакивая негнущиеся ноги, как будто выкидыши обоих тысячелетий восстали из мертвых и двинулись навстречу своей окончательной погибели. Одна молодая женщина бритвенным лезвием на моих глазах вскрыла себе вены на руке.
— …Просто каким-то чудом… — сказала Беверли.
— …удалось-таки… — сказала Эстер.
— …досталось все-таки нам… — сказала Беверли.
— …место… — сказала Эстер.
— …неподалеку от эстрады… — сказала Беверли.
— …но под самым… — сказала Эстер.
— …как раз под самым усилителем… — сказала Беверли.
— …который гремел, как стенобитная труба иерихонская, — сказала Эстер, — то есть с силой звука приблизительно в сто тридцать децибел, обрывая нас на каждом слове, затыкая нам глотку, и все-таки было это как одно восторженное песнопение, как если бы первоклетка в первый день творения, вдруг осознав себя, разразилась ликующими кликами…