— Но как мне благодарить вас — восторженно перебил Базиль, хватая Шихина за руку.
— Сочтемся. Ты послушай, что я тебе предложу, может, и служить не захочешь, завтра же поворотишь с повинной к Павлу Сергеевичу…
— Никогда!
— Погоди, погоди. Вот я вижу, на тебе одежа приказчичья. У меня ты, смотри, тоже приказчиком будешь, не думай, что больше. Из приказчиков, значит, в приказчики.
— Я знаю, — тихо сказал Базиль.
— Хорошо, что знаешь. А это ты знаешь, что я тебя заставлю делать?
На лице Базиля выразилось недоумение.
— Я тебя взыскивать заставлю. Взы-ски-вать, — с расстановкой повторил купец, вглядываясь в лицо Базилю.
— Взыскивать? — Базиль уже догадался.
— Оно самое. Максимыч, приказчик мой, слаб, мало взыскивает. Потому как не ради дела, а ради денег служит, не за совесть старается. А на тебя я надеюсь, я тебя давно присмотрел, с первого раза. Ты ради дела, за совесть будешь служить, потому как ты молодой и увлеченный… Людей не будешь жалеть, а уж искусству своему послужишь. Так ли?
— Послужу, — покорно отозвался Базиль.
— Согласен?
— Согласен.
— По рукам, стало быть. А в свободное время прожекты свои рисуй, не запрещаю. Даже сам пойду хлопотать, если путные будут. Меня везде уважают. А теперь вот что скажи мне… — Шихин сменил торжественный тон на секретный, доверительный: — чего Монферан говорил напоследок? К месту ли я велел ура кричать?
Базиль перевел с французского почти дословно последние слова Монферана. Шихину очень понравился конец фразы, и он попросил повторить. Базиль повторил. Эти слова ему самому понравились и запомнились:
— «Испытанному, но медленному средству я предпочел физическую силу русского работника, природной сметливости, ловкости и разумному покорству которого отдаю должное».
Купец закрутил свою бороду с видом крайнего восхищения.
— Вот человек! Учись у него, Васек. Этот для своего искусства не пожалеет работника. Слышишь, покорства требует.
И опять доверительным тоном Шихин сказал Базилю, во второй раз называя его непривычным именем:
— Вот видишь, Васек… Ты мне этим еще пригодишься — по-французски знаешь. Я это тоже ведь рассчитал, когда о тебе думал. Ладно, догадался я, когда надо ура кричать, точно меня осенило, а ведь мог маху дать. В другой раз ты слушай, чего они говорят, да мне и переводи потихоньку. И будет у меня собственный переводчик. В Питере это ой как нам пригодится. Всю конкуренцию вокруг пальца обведу. Ну, пойдем спать, пора.
ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Трудно рассчитать вернее, чем рассчитал Шихин. Он подстрекнул Базиля как раз тем, чем подстрекал себя сам Базиль. Увлеченный искусством и почти равнодушный ко всему остальному, Базиль целое лето живет на острове Питерлак, помогая Шихину, в отсутствие замещая его, усердно исполняя все поручения, и ни разу ему не пришло в голову спросить Шихина о тех обстоятельствах, при которых началась перестройка собора. Правда, кое-что Шихин не знал сам, но все же о многом мог рассказать, потому что был умен, сообразителен, всем интересовался. Чуя во всем возможность выгоды, он подкупал чиновников, чтобы проникнуть в казенные тайны. Наибольшая полнота осведомленности — таков был девиз Шихина. Не беда, что многие сведения лежали в его памяти мертвым, как бы ненужным грузом: если сами они не приносили явной выгоды, все же они научали его разбираться в людях, событиях, знать, что к чему, увеличивали житейский опыт.
Шихин мог рассказать интересную и скандальную историю начальной поры перестройки собора.
От своего родственника, церковного старосты купца Игнатия Горбунова, Архип Шихин знал все подробности ссор двух причтов.
Если Базилю бы привелось узнать о такой кровной заинтересованности соборного духовенства в свечных и кошельковых доходах, то он произнес бы любимое презрительное словцо прежнего Павла Сергеевича: «Меркантильные интересы!» И ни в чем бы не разочаровался, даже в голову бы ему не пришло, что услышанные подробности могут находиться в какой-то связи с самой идеей постройки его здания.
Действительно, Базилю почти удалось убедить себя в том, что строится его здание, по проекту его, Базиля, а не какого-то Монферана, которого он и знать не хочет.
Впрочем, иной раз он рассуждал, довольно здраво. Стоя на берегу, он говорил себе: «Теперь я добываю колонны для чужого сооружения, это нужно признать. Когда мне понадобятся колонны для своего, тогда уж я не смогу заняться всецело этой работой, потому что главный архитектор должен быть занят общим руководством и не может уделять отдельным работам много времени. Надо пользоваться случаем! Представим себе, что я заготовляю сейчас монолиты впрок — для своих будущих сооружений. А они, несомненно, будут, я так молод еще и в своей жизни успею построить что захочу… Пока же — стану жить в моем каменном мире…»
— Меньше думай, а больше делай, — сказал Шихин однажды, подкравшись сзади. — Знай, что я тобою доволен, но был бы доволен и того пуще, если бы ты меньше думал, да больше делал. На-ка прочти вот бумагу.
Базиль принял из рук Шихина договор, в котором шихинским ногтем был отчеркнут 2-й пункт.
Поставленным на сем основании рабочим людям работать в продолжение всего года ежедневно, не исключая и праздничных дней, кроме воскресных, с утра до вечера, столько, сколько в каждое время года действительно возможно будет, и состоять во всем, что до работы относится, в совершенном повиновении и послушании.
— Ну, и что? — сказал Базиль, прочитав отчеркнутый пункт. — Я это раньше читал.
— Ну, и то, — сказал Шихин, — прочитай вот теперь мой рапорт.
В руках Базиля очутилась другая бумага, написанная не без щегольства самим Шихиным.
В комиссию, составленную по высочайшей воле, для окончательной перестройки Исаакиевского собора
От санкт-петербургского купца Архипа Шихина
На предложение оной комиссии от 31-го минувшего июля за № 180, последовавшее по поводу желательного изменения пункта 2-го нашего договора с комиссией, честь имею донести следующее. Ежели комиссии будет угодно, то мое решение таково, что каменотесцы и в воскресные дни должны на работу выходить безотговорочно, но только с тем, чтобы за каждый воскресный день, в который происходит работа, комиссия должна производить мне плату за рабочих людей вдвое против обыкновенной.
Базиль прочел рапорт и молча отдал его купцу.
— Ну? — сказал тот и самодовольно усмехнулся. — Ловко написано?
— Ловко, — подтвердил Базиль без особого восхищения.
— Мне чужих грамотеев не для чего нанимать, — продолжал Шихин с тем же самодовольством. — Слышишь — не для чего!
Базиль с опаской поглядел на рапорт и вдруг обмолвился резким словом:
— Это же несправедливость!
Шихин нахмурился.
— Ишь, выскочил! А и только себе хуже сделал, больше-то никому не повредил, не помог. Я хотел тебя в Питер с этой бумагой послать, а теперь не пошлю.
— Не пошлешь? — опять вырвалось у Базиля.
Шихин язвительно усмехнулся.
— Не пошлю. Думаешь, заявленьице в нужник брошу? Нет, брат, сам отвезу. Слышишь? А ты здесь останешься. Тебе весело будет здесь… заранее говорю.
Базиль все еще не понимал, что от него хочет Шихин. Тот продолжал дразнить, не договаривая до конца. Потом, вдоволь натешившись, Шихин сказал очень серьезно:
— Все, что прикажу тебе, исполнять обещался?
— Да, — Базиль совсем присмирел.
— Какой завтра день?
— Воскресенье. — Базиль начал смутно догадываться.
— Так вот, я приказываю тебе вывести завтра всех на работу.
Базиль растерялся.
— Как? Я их должен заставить?
— Сумей. Останешься один, я сейчас уезжаю. Чтобы завтра в обычное время работали все. До свиданьица.