— А вы чего, бояре, насупились?! Или царские слова для вас не указ?! Скидайте на пол свои опашни! Не сметь отставать от девиц!
Следом за гусельниками заиграли скрипотчики, наполняя комнату бесшабашным весельем.
— Эй, карлы и карлицы! — выкрикнул Иван Васильевич. — Помогите же боярам разнагишаться. Да пока последние порты с них не снимете, не отступайте! Ха-ха-ха! — обнимал за полные плечи Федунью царь.
В Трапезную комнату понабежали карлы и карлицы. С гиканьем и свистом маленькие разбойники набросились на бояр и, не считаясь с чином, вытряхивали их из рубашек и портов.
Рвались кафтаны, трещали опашни, а на полу беспризорно разбросаны платья и порты. Бояре не отставали от государя: без стыда голубились с девками, хватали их за голые бедра. А любимый царский шут Онисим подхватил под руку обнаженную девку и чинно засеменил по кругу. Два нагих тела забрали все взгляды, у одних это вызывало хохот, другие только слегка улыбались, и только немногие наблюдали эту сцену со страхом.
Невозмутимыми оставались только стольники, которые чинно ходили между столами и подавали с подносов солонину с чесноком и пряностями.
Охмелев совсем, скатился под стол Иван Челяднин, а опрокинутый кем-то соус красным раствором закапал на голову боярина.
Девки перестали стесняться совсем. Басманову уже не нужно было теребить их громким голосом, они крикливыми галками галдели частушки и не уступали в сальности самому Малюте Скуратову.
— Свечи гаси! — распорядился Иван. — И разбирай по бабе! Местов под столом для каждого хватит. Ежели кто при свечах захочет, так неволить никого не стану. Ба! — заприметил Иван Васильевич среди всеобщего безумия мрачную фигуру князя Семена Оболенского[57], который жался в самом углу и, видно, совсем не желал попадаться на глаза государя. — А ты чего, Семен Федорович, при наряде? Я же сказал разнагишаться! Или твоя плоть так стара, что ты ее напоказ девкам выставить стесняешься? — весело поинтересовался Иван. — Так мы тебя неволить не станем, мы князю степенную бабу найдем и такую же ветхую, как и он сам! — хохотал государь.
Губы у Оболенского от обиды задрожали — выплюнуть бы ругательства, да никак нельзя, царь перед ним! Василий Третий тоже насмешником мог быть, но бояр перед холопами не срамил.
— Если ты, Иван Васильевич, в срам обратился, так не думай, что за тобой и остальные бояре последуют! — дерзко отвечал князь.
Иван Васильевич слегка отстранил от себя Федунью и попросил ласково:
— Продолжай, Семен Федорович, знаю я, что в речах ты удержу не знаешь. Сказывали мне бояре, что ты батюшке моему мог правду в глаза глаголать, вот и я хочу тебя послушать.
— Не хула это, государь, от боли идут гадкие слова! Накипело у меня. Вот здесь все стоит! — чиркнул большим пальцем по шее боярин. Князь Оболенский и вправду был зол на язык. Ему ли бояться самодержца, если его род в знатности не уступает царскому. Семен Федорович был боярином еще тогда, когда нынешний господарь и не народился. И кому как не старейшему из бояр знать про порядки московских государей. — Срам все это, Иван Васильевич! Бога бы побоялся, вспомнил бы своего покойного благоверного батюшку. Вот кто христолюбив был! А ты вместо поклонов и молитв, исполнения дел царских баб пропащих во дворец наприваживал и сам им в грехе уподобился. Даже халата на тебе нет! Грудь нагая, а бабы и вообще стыд потеряли. Тьфу! — смачно харкнул боярин. — Смотреть не на что. Если не боишься стыдом бармы великокняжеские запятнать, ежели наплевать тебе на то, что челядь о тебе молвить станет, так подумал бы о нас, о слугах твоих старших, кто еще твоему батюшке служил и не привык к такой срамоте.
— Поучи ты меня неразумного, князь, — совсем ласково просил царь, — поучи.
Веселье угасло.
Последний раз ударили по струнам гусельники — праздник закончился и для них: карлицы, пряча свою убогую наготу, забились по темным углам.
— Уразумей меня, государь, не со злобы я говорю, — прижимал обе руки к груди князь Оболенский, — а из любви к тебе. Вспоминаю я, как у родителя твоего бывало. Немыслимо было подумать, чтобы он такую срамоту в своих палатях допустил. Бояре сидели рядком, кушали степенно и чинно, речи держали разумные, о делах государевых говорили. А сейчас вместо этого девки нагие на почетных местах восседают. Песни срамные слышу, за которые стрельцы на базарах любого другого розгами бы выдрали. А на месте рядом с тобой, что царица недавно занимала, девка блудливая сидит. Скоморохи горницу заполнили, а ты, государь, во всем им уподобляешься. Во власти твоей языка меня лишить, но думать мне не запретишь. А терпеть то, как русский царь в скомороха обряжается, выше сил моих!.. Казни меня теперь, государь, ежели хочешь, а от слов своих я не отступлюсь.
— Вот какие мне слуги нужны, бояре! Такие, чтобы правду сказать не побоялись. Ведь некому меня учить, — искренне печалился Иван. — Были бы отец с матерью, тогда бы и подсказали, научили бы уму-разуму, а так одна надежда на таких праведных слуг, как ты, Семен Федорович. Уважать надо правду, за нее и низко в ноженьки можно поклониться. — Царь Иван поднялся из-за стола и, прикрывая ладонями обнаженную грудь, низко поклонился престарелому боярину. — Разве Федька Басманов может мне правду сказать… или вот Малюта? Уподобятся чертям и будут вместе со мною по терему скакать. Знаешь ли ты, Семен Федорович, за что я тебя люблю? За то, что правду можешь в глаза глаголать и с чином моим царским не считаешься. Правда, она для всех одинакова — будь то холоп или господин московский. Ты вот на батюшку моего ссылаешься, говорил, что верно служил ему, только ведь и я твою службу не забываю. А за правду, что посмел царю своему молвить, жалую тебя вот этим золотым кубком.
— Спасибо, государь, только подарок принять я не могу. Я не из-за жалованья старался, а из-за правды.
— Вот посмотрите, какой боярин не сребролюбивый. И от царской милости отказался, немного таких среди моих слуг найдется. Ступай к себе, князь, отпускаю тебя на сегодня. А завтра приходи к ужину, увидишь иную трапезу. Эй, стольники, отнести князю Оболенскому пирогов с моего стола, пускай боярыня откушает! Да еще вот что: проводить князя Оболенского до самых ворот. Пусть все знают, что царь ценит своих верных слуг.
На следующий день царь проснулся только после полудня. Под боком сладко сопела Федунья. Прогнать бы ее прочь, да уж ладно, пускай отсыпается, а там Басманову передам, он за честь поймет. Не всякий раз ему царские девки достаются.
— Эй, кто там за дверью?! Неси царю наливки!
Дежурным был Федор Басманов. С прищуром глянул на Федунью и сполна оценил ее необъятные телеса, которые она и не думала укрывать от вороватого взгляда. Так и лежала перед холопом неприкрытая.
Царь заприметил взгляд Федора и, сделав несколько глотков, спросил:
— Хороша баба?
— Чудна, Иван Васильевич!
— Такая жаркая, что и печи не нужно. А ядрена! Насилу ее угомонил. Это сейчас она тихой кошечкой лежит, а как раззадоришь ее, так она в рысь превращается. Вот посмотри, Федор, как спину в страсти исцарапала! — восторженно продолжал царь. — Ну чем не кошка?! Ежели я не царь был бы, так съела бы вообще, — не то подивился, не то выругался Иван Васильевич. — Ты эту девку, Федор, себе бери, а я тут одну мастерицу присмотрел.
Если бы царь предложил Басманову шубу, так он обрадовался бы этому подарку куда меньше, чем толстой бабе.
— Вот спасибо, государь! Вот уважил! — глотал Басманов слюну.
— А теперь прочь поди… Мне с Федуньей попрощаться надобно.
Иван Васильевич прощался с мастерицей часа три кряду, и дежурные бояре и караул с восхищением слушали музыку любви — Федунья стонала, кричала, охала, умоляла государя продолжить ласки, и он старался так, как если бы впервые дорвался до девки.
Старики-бояре вздыхали, видно, вспоминая и свою безудержную молодость.
Царь вышел под вечер. Качнуло его, и если бы не дверной косяк, распластался бы у порога.
57
Н. М. Карамзин описывает подобную сцену, происшедшую с Дмитрием Оболенским: «Князь Дмитрий Оболенский-Овчина… погиб за нескромное слово» (Н. М. Карамзин, История Государства Российского, М., 1993, т. IX, гл. I, стр. 15).