Среди новых бойцов были люди, которым я годился в сыны. Замечал – ко мне присматриваются с удивлением: «Молодой командир. Как?» Спасибо моим старым боевым друзьям. Они поддерживали мой авторитет, хвалили.
Ко мне пришел Якуба, чтобы выяснить вопрос: «Есть ли английские войска под Сталинградом?»
Якуба держал письмо в руках от жены и смотрел на меня лукавыми своими глазами, ожидая ответа.
– А ты видел англичан под Сталинградом?
– Нет. А на что они тут? Це ж нам обида.
– Я тоже так думаю, Якуба.
– А може, за Волгой? Каспием подались из Персии, через Гурьев.
– Откуда ты это взял? – удивленно спросил я. – Даже указана трасса?
– Пишут из дому. Листовки немец бросал на станицу, на Терек, товарищ старший лейтенант.
– Кто же листовкам немцев верит? Ведь они наши враги. Их подпирает писать всякую брехню. Остановили их, бьем, вот и начинают оправдываться.
– Я тоже так думаю, а вот из колхоза пытают.
– А как же жинка узнала, что ты воюешь именно под Сталинградом? Писал ей?
– Ни. Разве можно?
– А как же?
– Просто, товарищ старший лейтенант, – ответил с улыбкой Якуба, – по догадке.
– Как же она могла догадаться?
– Простым путем. Мыслью. Ось я ничего еще не знаю, а могу сказать точно: поступил приказ нашей роте выходить на передовую.
– Откуда ты знаешь, Якуба? Кто сказал?
– Кто сказал? Сам догадався.
– Каким же образом ты догадался, Якуба?
– А таким, шо вы переобули хромовые сапожата на юхтовые – раз…
– А два?
– А два? Бумажки лишние из карманов выкидываете. Известно… Ежели якое несчастье, для чего давать немцу надругаться над нашими думками и заботами. Я тож ни одного письма с собой на передовую не тяну. Медаль начищу и гроши возьму… и все…
– А деньги зачем?
– После того случая, товарищ старший лейтенант. После разговора с вами, перед высотой 142.2. Може, штыком пырнет – и в гроши. – Якуба подмигнул мне и рассмеялся коротким смешком. – Разрешите итти, товарищ старший лейтенант?
– Иди, Якуба. Начищай медаль, выкидывай из кармана лишние бумажки. Через час туда…
– Есть!
Чтобы не повторяться, я не буду описывать еще один бой. Может быть, противник решил, что на смену подошли менее стойкие части, может быть, уже тогда Манштейн, находившийся на Кубани – Ставрополье, пробовал пощупать огнем и металлом стенки сталинградского «котла»?
Заняв передовую перед рассветом, мы выдержали до вечера шесть крупных атак, поддержанных артиллерией и авиацией. Моя рота понесла небывалые для нее потери – больше двадцати процентов состава. За весь день мы не брали в рот маковой росинки.
Немцы сумели вклиниться в наши позиции на участке андриановской роты, на бахчу. Раздавленные белокорые арбузы алели под ногами. На бахче вкопались в грунт штурмгруппы немецкой пехоты. Андрианова нервировало такое близкое соседство с противником. Он звонил мне. В сухом тоне его голоса, принятом им в служебных разговорах со мной, сегодня проскользнули тревожно-просительные интонации. Я понимал положение капитана Андрианова и подбодрил его от имени всей роты: не подведем, примем удар по-товарищески, как и подобает сталинградцам. Сочтемся обидами после победы.
Я не мог переносить личные отношения на служебную почву. Мне кажется, нет человека в коллективе, более достойного презрения, чем тот, кто сводит личные счеты.
Федя Шапкин, слышавший мой разговор с капитаном Андриановым, молчаливо одобрил сказанное мною. Я научился понимать его по глазам.
Немцы редко наступали ночью. Они боялись наших ночей. Отдав необходимые распоряжения, я пошел с обходом. Люди крепко вымотались за этот день. Уже не определишь глазом, были ли они на отдыхе. Они снова приобрели окопный вид. Санитары выводили раненых. Старшины не успели доставить продовольствие. Пожилой человек в новенькой, помятой складками шинели, в новом поясе и новых, вымазанных глиной обмотках угрюмо приветствовал меня.
Я остановился, ответил на приветствие. Боец, не мигая, смотрел на меня. Тусклый блеск его глубоко запавших глаз ничего не выражал. Вяло подняв худую руку со следами смолы на ладони, солдат что-то смахнул со щеки, опустил глаза, прикрыл веки.
– Что, отец? Чего голову повесил? – спросил я.
Человек чуть-чуть улыбнулся, устало, лениво отвел глаза в сторону траншейного внутреннего среза, поврежденного снарядом. Еще не успели оправить бруствер, не доверху загребли ямку, не успели затоптать следы смерти.
– Чего же ты пригорюнился? – повторил я свой вопрос.
– Да что, товарищ командир, – ответил он вполголоса, – деремся, знаете… недавно из госпиталя. Весь день не ел… В госпитале, может быть, отвык… там режим…
– Желудок свое просит?
– Конечно, товарищ командир. – Опять вялая улыбка прошла по его лицу. – Вымотанный человек на что гож. А ежели опять начнет?
– Не начнет немец ночью. А начнет – встретим. Встретим же?
– Уставший человек хочет отдохнуть, товарищ старший лейтенант.
Меня начинала раздражать его растерянность от одного боевого дня. Но солдат был вдвое старше меня. Мне не хотелось его обидеть.
– Ничего. Сейчас подвезут горячую пищу. – Я протянул ему фляжку. – На, выпей, отец.
Боец взял фляжку, сделал несколько глотков, под морщинистой кожей задвигался выдающийся кадык. Он вернул мне фляжку, поблагодарил.
Я попросил у связного сверток с пюре, развернул бумагу, подал солдату.
– Закуси.
– Что вы! – Солдат изменился в лице. – Я не потому… Еще можете плохо обо мне подумать, товарищ командир. Я под Москвой два ранения получил.
– Кушай, кушай, дружище. У меня еще есть.
Боец взял предложенное.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант. Кабы в госпитале не приучили…
– Привыкнешь, дружище, – сказал я. – На сталинградской передовой только ночью живем. Ночью и завтракаем, и обедаем, и ужинаем. Днем кукуем с противником. Он ку-ку, и мы ку-ку…
Боец жадно ел. Быстро оправившись с нищей, он смотрел на меня со смущением и благодарностью.
Передо мной, вытянувшись, стоял Якуба. Я не заметил на его лице следов усталости после сегодняшнего страшного боя, когда нам пришлось выдержать шесть контратак, поддержанных с воздуха «Хейнкелями», «Юнкерсами» и «Мессершмиттами».
– Как дела, Якуба?
– Без англичанки управились, товарищ командир, – весело ответил Якуба, вытянувшись по всем правилам натурального солдата. – Только мертвяки дух дают, товарищ командир. Фрицы… Може, обратиться к ним по радио, хай уберут?…
– Этого нельзя, Якуба.
– Жалкую. Який баштан занавозили! Дивлюсь и не пойму, де кавун, де фрицевский гарбуз, что они на своих плечах носят.
– Настроение у тебя, я вижу, боевое?
– А шо нам впервой, товарищ командир? Надо як-нибудь выкручиваться.
– Влияй на остальных, поддерживай дух. Харчи подвезут, патроны доставят, а вот дух, самое главное – дух.
– Духу хватит, товарищ командир, – серьезно, с чувством ответственности сказал Якуба. – Я договорился с командиром взвода: бочку масла, что в Волге поймали, поделим и старослуживым и пополнению…
– Правильно, Якуба. Только не делитесь на старослуживых и пополнение. Они тоже повоевать успели. И под Москвой, и под Ленинградом, и в других местах.
– Тут добрый в нашем взводе сержант, молдаванин Мосей Сухомлин. Був под Ленинградом. Як зачнет балакать про Ленинград – спина холонет. Месяц без росы прожить можно… Какие там страсти, товарищ командир! – Якуба наклонился ко мне и полушопотом произнес: – Чуете, вин Мосей Сухомлин. Бачите, як биля его народ скучковался?…
Якуба буквально за руку подвел, подтянул меня к кучке людей, окруживших рассказчика.
Я всматривался в лицо сержанта. Где же я видел его? Где слышал этот тягучий, немного гортанный говор?…
Да это же тот самый молдаванин, который перевез нашу семью на фургоне через хребет!
Да… Это был он, человек, искавший пути в жизни. Вспомнилось, как он, сидя у костра, спрашивал у моего отца: «Кто же повернет жизнь? Коммуны?» И гордый ответ отца: «Колхоз».