Уже стали неразличимы лица рассказчика и слушателей в рубке «Лассаля». Как раз за спиной Макария Владимирцева горела дежурная лампочка, и на задней стенке рубки лежала тень рулевого колеса с рукоятями по всему ободу. Пошли по рукам фотографии, что принес давеча Владимирцев, — их подносили к лампочке и передавали дальше. Тем временем и новая смена вахтенных поднялась на мостик, а старая не ушла, пожелала дослушать до конца.
— Дай-ка свету побольше, — приказал капитан вахтенному помощнику. Тот включил белый фонарь и навел рефлектор на сидящих. Фигуры капитана и Макария Владимирцева оказались в сильном световом луче. Капитан протянул обе руки пассажиру.
— Неужто до сих пор не признал? — засмеялся он добродушно. — А я тебя, Макарий Гаврилович сразу опознал, как только ты имя свое произнес! Гляжу — верно, он самый, дружок мой яшемский! Макарка-попович, своей персоной… Ну хлеб-соль тебе на Волге-матушке!
Долговязый пассажир схватил протянутые ему руки.
— Александр!.. Господи! Саша Овчинников! Понимаете, и мне временами чудилось, вроде уж…. не ты ли, да отгонял всякую мысль… Невозможным казалось опять кого-либо из той жизни повстречать… Ах, Саша, Саша, неужто и впрямь!..
Потом сгорбился, спрятал лицо в ладонях, чуть не заплакал:
— Ах, люди вы мои хорошие, зла не попомнили, простили Макария Владимирцева, мальчишку обманутого…
— Злом мы здесь тебя не «поминали, Макар, только жалели. Ведь будто в воду канул. Все полагали, что с бандой в болоте погиб. И вот, поди же, на пароход к нам попал, пассажиром последнего рейса!.. Только, коли уж ты меня признал и припомнил, что же ты второго своего знакомого с тех времен не приветишь? У колеса штурвального-то кто у нас нынче на вахте? Забыл Егорыча, летнаба с шанинского «сопвича»?..
— Иван Егорович Ильин, бывший летчик, ныне старший рулевой и лоцман по всей Волге, — отрекомендовался штурвальный шутливо-официальным тоном, протягивая руку Макарию Владимирцеву. — Стало быть, это с вами мы тогда на зимней дорожке к женскому скиту разминулись? Эх, вся-то ваша жизнь тогда на карте стояла. Приглядись я к вам в тот час получше или из ребят моей группы узнал бы вас кто-нибудь — все бы у вас иначе в жизни пойти могло… Бандита того, Павла Зурова в монашеской одежке, мы бы враз обезвредили, а вы… вернулись бы в школу, к матери в Кинешму, доучились, семью завели… Словом, если бы да кабы!
Пассажир утирал платком лицо, влажное от утренней росы.
— Спасибо вам всем на добром слове, — только и выговорить смог. — Поверил тогда, что с белыми офицерами я вернее России послужу, нежели с красными да безбожными… Спасибо, хоть на исходе лет сподобился Волге поклониться!
— Да уж досказали бы до конца! — попросили стажеры. — Что же с Шаниным стало и его дочерью? Неужто от ножевой раны так и погибла?
— Про это самого Александра Васильевича послушать надобно, — сказал пассажир. — Мне тут добавлять нечего.
Капитан уселся поудобнее.
— Что ж, буксир опаздывает, ночь тихая, редкостная… Слушали вы, ребята, пассажира, досказывать и впрямь приходится капитану…
От берега до шанинского «сопвича» на болоте — поболее сотни шагов. Участок был топкий, а требовалось скорее переправить летчика из кабины на сушу.
Александр Овчинников вышел из укрытия на своей высотке, поднял чужую винтовку: на болоте могли быть затаившиеся бандиты. Сашка взял на прицел дальнюю бровку и приказал обоим трактирщикам верхом приблизиться к самолету, чтобы «помочь летчику выбраться на берег. Это оказалось непросто, потому что лошади боялись неведомой машины, чужого человека в кабине, непривычного запаха бензина и масла. Кони хрипели, бились и упрямились, по грудь в воде. Комиссар бросил Степану-трактирщику веревку, дело пошло лучше. Перед тем как покинуть машину, комиссар обвязал веревкой стойку шасси, чтобы облегчить предстоявшие спасательные работы.
Выстрелов со стороны болота больше не было — Александр Овчинников отложил карабин и перевязал голову Сергею Шанину. Кровоточащая ссадина на голове была не очень опасна…
Тем временем группа Ивана Егоровича Ильина, что повстречалась со «слепцом» и мальчиком-поводырем, вышла к берегу, откуда банда начинала переправу. Овчинников отправил к ним Степана-трактирщика показать брод на болоте. Почти одновременно появился над болотом и самолет Петрова. Он уже успел доставить в Яшму раненую монахиню Анастасию и вернулся за раненым комиссаром.
Петров на своем «Фармане-30» сделал круг над болотом, узнал группу Ильина и понял, что комиссар на берегу. На втором круге Петров сбросил вымпел, вернее, простую полевую сумку с запиской карандашом. Сумка упала очень удачно, на сухом месте. Петров писал:
«Ваня Ильин! Быстрее доставь комиссара Шанина к женским скитам на Ключовке. Там пойду на посадку. Согласие сигнализируйте зеленой ракетой».
Группа отсалютовала Петрову из винтовок и пустила в воздух зеленую ракету. Петров покачал крыльями — мол, все понял — и ушел садиться на ручье близ женских скитов.
От Ильина и его товарищей Саша Овчинников и комиссар Шанин услыхали про тяжелую рану Антонины… Саша впоследствии признавался комиссару, что от этого известия вся их победа на болоте показалась ему совсем пустым и нестоящим делом… Да и комиссар, прежде державшийся бодро, изменился в лице, стал спотыкаться — ведь крови потерял немало!.. Одолевать полусаженные сугробы сделалось ему вовсе не под силу.
А дел на болоте было еще много!
Все члены группы Ильина, оба трактирщика, Саша Овчинников и сам раненый комиссар, насколько ему позволяли силы, принялись собирать на болоте все, что осталось от разгромленной банды. Согнали уцелевших Сашкиных донцов, осмотрели на санях и во вьюках запасы продовольствия, винтовки, патроны, документы. Поискали тела убитых бандитов, но смогли обнаружить только Стельцова и Губанова. Пришли к выводу, что остальные бандиты во главе с Зуровым на дне трясины, а с ними и несчастный Макарка Владимирцев… Но какой неожиданностью для комиссара Шанина явился осмотр стельцовских карманов и его вещевого мешка!
Там оказался поповский железный ларец с бумагами отца Николая Златогорского и среди этих бумаг — личные письма комиссара с запросами о судьбе дочери и хорошо сохранившийся фотографический портрет самого летчика Шанина. С этим портретом никогда не расставалась покойная Мария Шанина, жена Сергея Капитоновича и Тонина мать… Было легко понять, что вещицы Марии Алексеевны Шаниной — серьги, часики, медальон, обручальное кольцо и пачка с пятью сотенными ассигнациями совсем недавно перекочевали из ларчика в стельцовские карманы, равно как и оба столбика золотых монет.
Комиссар высказал предположение, что отец Николай поручил подпоручику Стельцову доставить ларец в надежное место вместе с самой монахиней, а тот в минуту опасности решил вскрыть его и распорядился содержимым… по-своему…
Раненого комиссара так утомили все эти хлопоты на болоте, что пришлось поскорее запрячь одну из Сашкиных лошадей в брошенные санки и мигом домчать его на Ключовку. Уже начинало темнеть, когда Петров доставил его и Сашку на «фармане» в Яшму…
В больницу к Тоне Сергей Капитонович и Александр Овчинников явились еще в тот же вечер. Женщина-хирург сказала им, что операция окончилась недавно и малейшее волнение для больной гибельно.
— Вы, вероятно, желаете получить следственные показания? — спросила докторша. — Я это категорически запрещаю по меньшей мере на неделю.
— Никакие мы не следователи… — ответил Сергей Шанин. — Просто, понимаете, доктор, надо… чтобы Тоня непременно… поправилась! И мы готовы сделать для этого все, что мыслимо, а коли нужно, то и… еще того больше!
Докторша поглядела комиссару в лицо.
— Не вы ли интересовались у нас осенью судьбою двух гражданок, матери и дочери, снятых с парохода, помнится, осенью 1912-го?
— Я самый, — ответил Сергей Капитонович.
— Так эта юная монахиня и есть…