Выпив лимонаду, он отправился к вагону конки. Двое филеров успели войти туда раньше его и стали на площадке. Их вид был решителен и непреклонен. Гершуни побледнел и зашатался. В это время сзади уже дышали ему в спину:
— Вы арестованы!
Появились извозчики, городовой…
Задержанного усадили с двумя конвоирами по бокам на переднего извозчика, остальные расселись во втором экипаже, и все поехали в Старокиевский участок. Уже смеркалось. Гершуни старался улыбаться, говорил о том, что произошла ошибка и его приняли не за того человека, что он ничего дурного не сделал. Филеры соглашались с ним и отвечали, что разберутся. В участке. На какое-то время Гершуни успокоился, и ему разрешили закурить.
По приезде в участок послали за Спиридовичем, который в это время на конспиративной квартире проводил встречу. Туда приехал нарочный и сообщил, что «шляпа» арестована, и начальник охранки, бросив все, помчался в Старокиевский участок. По дороге встретил товарища прокурора палаты Корсака, сообщил ему новость и на радостях расцеловал.
В участке было уже полно народа: филеры, чиновники, полицейские — все взволнованные и слегка смущенные.
— Где он?
Показали на Гершуни — Спиридович тоже не находит никакого сходства с имевшейся у охранки фотографией.
— Кто вы такой и как ваша фамилия?
— Нет, скажите мне, кто вы такой, милостивый государь! — закричал Гершуни. — Какое право имели эти люди меня задерживать? Я — Род, вот мой паспорт, выданный киевским губернатором. Я буду жаловаться!
Спиридович назвал себя, еле сдерживаясь — какой нахал!
— Никакой вы не Род, — ответил начальник охранки, далеко еще не уверенный в своих словах. — Вы — Григорий Андреевич Гершуни. Я вас знаю по Москве, где вы уже арестовывались.
И тут Гершуни как бы осел.
— Я не желаю давать никаких объяснений, — проговорил он.
— Это ваше дело, — ответил Спиридович и приказал произвести досмотр.
Из заднего кармана «господина Рода» вынули браунинг, заряженный на все семь патронов, и еще один патрон. В стволе обнаружили налет от выстрела. (Явный «прокол»: оружие следовало обнаружить сразу при задержании!) В бумажнике оказалось 600 рублей и 500 франков, к нему приобщили записную книжку с шифрованными пометками, пузырек с бесцветной жидкостью и два паспорта на фамилию Род, из которых один был заграничный, фальшивый. В портфеле обнаружили смену белья и несколько мелко исписанных листков — черновики прокламаций и статьи об убийстве генерала Богдановича. Сразу стало понятно, что Гершуни ехал в Киев прямо с убийства Богдановича и что он являлся автором приговоров об убийствах, печатавшихся от имени Боевой организации эсеров, и отчетов об убийствах, а также сочинителем хвалебных гимнов организации и самому себе.
Гершуни с мрачной сосредоточенностью следил за обыском и составлением протокола, время от времени вскидывая глаза на кого-либо из присутствующих. При прочтении протокола, датированного 13 мая, он с саркастической улыбкой буркнул:
— Надо же: у жандармов и тринадцать счастливое число!
Гершуни препроводили в распоряжение жандармского управления и заковали в кандалы. Обычно кандалы, в отличие от Европы, не практиковались, но по отношению к Гершуни они были более чем уместны. Гершуни театрально поцеловал железо. Потом его увезли в Петроград. Роль охранного отделения была выполнена.
Участие «Конька» в аресте было тщательно законспирировано от посторонних, но несколько лет спустя он был разоблачен как агент и обвинен в выдаче Гершуни, хотя в действительности ничего подобного он не делал.
Наибольшее влияние Гершуни в Киеве сказывалось на еврейской молодежи — все они бредили террором. Местный эсеровский комитет состоял исключительно из одних евреев. Как-то Киевское охранное отделение получило информацию о том, что в городе появилась новая «бабушка русской революции», которая должна стать «повивальной бабкой»[88] новой волны терроризма. То была, пишет Спиридович, Фрума Фрумкина из Минска — внешне безобразная, злая, энергичная и целеустремленная женщина. За ней было установлено наружное наблюдение, и скоро стало ясно, что «повивальная бабка» начала свою деятельность в Киеве с организации типографии. На квартире у «бабки» произвели обыск, в ходе которого был найден типографский станок, искусно вделанный в кухонный стол, и типографский шрифт, разложенный по спичечным коробкам. Фрумкину, естественно, увезли в тюрьму.
В одиночной камере ей пришла в голову блестящая идея: она попросила отвести ее к генералу Новицкому, потому что только ему она могла дать откровенные и полные показания. Польщенный ас сыска дал указание немедленно доставить Фрумкину к себе в кабинет. Генерал и революционерка в кабинете остались одни: Фрумкина сидела на стуле, а генерал приготовился записывать ее важные признания. Неожиданно террористка вскочила со стула, схватила левой рукой генерала за голову, а правую руку с ножом выбросила вверх, чтобы перерезать ему сонную артерию. Генерал был человек сильный, он отмахнулся от нападавшей и отбросил ее к стене. На его крики из соседней комнаты вбежали жандармы и с трудом скрутили «народную мстительницу»[89].
На укрепление поредевших рядов в Киеве эсеры бросили свои лучшие кадры. В городе прошли слухи, что из-за границы приехал новый ловкий агитатор, который умело спорит с эсдеками и бундовцами и успешно отбивает у них молодежь. Спиридович дал команду найти его, но он был неуловим и в расставленные сети не попадался. Наконец, как-то «взяли» большую рабочую сходку, на которой выступал какой-то интеллигент. При проверке оказалось, что он находился на нелегальном положении и назвал себя Александром.
После того как всех участников сходки переписали, Александр выразил желание встретиться со Спиридовичем. Встреча с начальником отделения произошла ночью.
— Я хочу с вами работать, — заявил он жандарму чуть ли не с порога. — Я не верю в революционное движение, не верю в руководителей. Все ложь. — И предложил себя в сотрудники охранного отделения.
Спиридович был не новичок в таких делах, но тут был сражен наповал. Как же так: идейный борец, активист партии, убежденный агитатор, специально приехавший из-за границы, добровольно предлагает работать на правительство!
После длительной беседы выяснилось, что Александр на самом деле занимал в эсеровской партии видное положение и мог принести большую пользу по «освещению» эсеровского центра за границей. Спиридович написал подробный доклад в Департамент полиции с предложением включить Александра в состав загранагентуры. Из Петербурга долго не отвечали, и тогда Спиридович послал в департамент «напоминаловку». Опять никакого ответа. Держать агента в Киеве было опасно, и Спиридович отправил его за границу, предупредив о том, что там с ним свяжутся. Александр уехал, но скоро написал, что на связь с ним никто так и не вышел. Причем узнал Спиридович об этом из… Департамента полиции: служба перлюстрации департамента перехватывала письма Александра и направляла в Киев уже их копии с указанием сделать по ним установки.
Только после этого стало понятно, что Александр был объявлен за границей провокатором и доверием у своих товарищей по партии не пользовался. Спиридович высказывает в своих записках предположение, что Александра пытались перепроверить с помощью Азефа, а Азеф, не желая иметь в его лице конкурента и ненужного свидетеля, сдал его партии как провокатора.
Активная работа отделения велась и по эсдекам.
После разгона немногочисленной первомайской демонстрации (немногочисленной, потому что поработали агенты охранного отделения) генерал-губернатор Драгомиров в назидание на будущее и для острастки решил наложить на задержанных административные наказания в пределах предоставленных ему на это прав. Образовали особую комиссию, в которой секретарем и докладчиком оказался некто Рафальский, «курьезный тип чиновника с левизной, метившего в губернаторы, а потому заигрывавшего с публикой и корчившего из себя либерала». Рафальский по каждому задержанному делал небольшое сообщение, в котором указывал причину ареста, причем наиболее часто встречалась формулировка: «… такой-то, задержан по показанию филера, кричал „ура“» или «… находился в группе лиц, окружавших флагоносца» и тому подобное, но всегда со ссылкой «по показанию филера такого-то».
88
Такова, кстати, была ее гражданская профессия.
89
За покушение на Новицкого Фрума Фрумкина получила 11 лет каторги, но по манифесту 1905 года вышла на свободу и была отправлена на поселение. По дороге туда она сбежала и явилась в Москву, чтобы убить московского градоначальника, бросив в него бомбу. Ее поймали и в 1907 году приговорили к смертной казни.