С новой реформой все офицеры московской охранки, задававшей тогда тон всей розыскной работе в империи, были повышены в должности: подполковник Сазонов стал начальником Петербургского охранного отделения, ротмистр Ратко — Московского, ротмистр Петерсен — Варшавского, а ротмистр Герарди стал начальником дворцовой полиции. Переехал в Особый отдел Департамента полиции к Зубатову и гражданский чиновник и бывший революционер Меньшиков. Спиридович, как самый младший, получил предписание заступить на пост начальника небольшого, но видного Таврического охранного отделения, обслуживавшего царскую резиденцию в Ливадии, а затем стал начальником Киевского охранного отделения.
Основным направлением розыскной работы, наряду с перлюстрацией, официальным надзором и наружным наблюдением, стало использование так называемой внутренней агентуры и проникновение полиции в ряды революционных организаций как в самой России, так и за ее пределами (аппарат загран-агентуры), и возглавил эту работу Особый отдел Департамента полиции. Первым заведующим Особым отделом был бывший кавалерист Л. А. Ратаев — человек не без способностей, завзятый театрал и драматург, потом его сменил Зиберт, а того — уже С. В. Зубатов, в то время как во главе агентурной работы среди революционных эмигрантов был поставлен П. И. Рачковский. При П. А. Столыпине Особый отдел был реструктурирован в два подразделения: Особый отдел «А», занимавшийся разработкой революционных партий и других тайных организаций, и Особый отдел «Б», наблюдавший за общественными организациями типа профсоюзов (потом отдел «Б» будет реформирована 4-е делопроизводство, и все вернется опять к одному Особому отделу). О работе сотрудников наружного наблюдения и внутренней агентуры мы достаточно подробно будем говорить в различных местах нашего исследования. Остановимся кратко на перлюстрации — самом старом и испытанном методе оперативного добывания улик и вообще информации о деятельности заговорщиков, революционеров и противников государственного строя.
Перлюстрацией в России пользовались с незапамятных времен. Как только пришел обычай переписываться, так и возникла необходимость заглядывать в письма корреспондентов. Чаще всего перехватывались и вскрывались письма иностранных послов[76]. В последние годы правления династии Романовых основанием для внесудебного просмотра корреспонденции служил секретный указ Александра III, изданный сразу после убийства его отца. В этих целях на почтамтах Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы, Киева, Харькова, Риги, Тифлиса, Томска, Вильны, Нижнего Новгорода и Казани были учреждены пункты перлюстрации — ПП (широкая публика называла их «черными кабинетами») — укромные изолированные со всех сторон комнаты, не доступные не только для коллег перлюстратора, но вообще ни для какого бы то ни было начальства. Перлюстраторы — гражданские чины Департамента полиции — по указанию директора ДП отсортировывали нужные письма, если необходимо — вскрывали их сами, например, если речь шла о корреспондентах, подозревавшихся в неблагонадежности (контроль по подозрению) или уже находившихся в оперативной разработке полиции (контроль по наблюдению), или передавали их местному охранному отделению. На контролировавшихся по наблюдению Департамент полиции «спускал» в пункты перлюстрации списки их адресов с указанием вскрывать входящие и/или исходящие письма и направлять копии их в Петербург. Письма «по подозрению» вскрывались главным образом на основании почерков корреспондентов. Ясно, что перлюстраторы в таком случае должны были обладать отличной памятью, наблюдательностью и особым чутьем.
Во всей Российской империи от перлюстрации корреспонденции гарантировались лишь две особы: царь и министр внутренних дел. Письма обычно вскрывались на водяном пару, перефотографировались, при необходимости анализировались на наличие тайнописи, при обнаружении таковой обрабатывались специальными кислотными составами и, если при этом не повреждались и сохраняли свой обычный вид, отправлялись адресату.
В связи с тем что перлюстрация считалась одним из самых секретных методов работы Департамента полиции, то к ней офицеров Отдельного корпуса жандармов не допускали. Обычно работник ПП трудился на своем месте до самой своей смерти, пока его не заменял новый сотрудник — очень часто сын или другой близкий родственник. К началу XX века в России в «черных кабинетах» сложились настоящие «трудовые династии» перлюстраторов. Чиновники «черных кабинетов» О. К. Вейсман, Н. В. Яблочков и Э. К. Зиверт были сыновьями старшего цензора Санкт-Петербургского почтамта К. К. Вейсмана, московского перлюстратора В. М. Яблочкова и киевского цензора К. Ф. Зиверта. Цензор московского и одесского почтамтов Ф. Б. Гольмблат шел по стопам петербургского цензора 70-х годов Б. Р. Гольмблата. Цензор Л. X. Гамберг был племянником жены Вейсмана. М. Г. Мардарьев, прослуживший до последних дней падения царского режима, имел рабочий стаж более 35 лет, а его брат тоже служил почтовым цензором в Вильно, Казани и Киеве. В историю перлюстрации вошел рационализатор и изобретатель В. Кривош, предложивший вскрывать письма с помощью приспособления типа электрического чайника и тонкой иглы, а также новую технику изготовления смесей для печатей.
Но тайнописный текст мог быть еще и зашифрованным, и тогда к его расшифровке привлекались специалисты-дешифровщики. Одного такого специалиста по фамилии Зыбин описывает П. П. Заварзин, работавший тогда в Москве. Зыбину предстояло расшифровать текст перехваченного письма социал-демократов. «Высокий худощавый брюнет лет сорока с длинными, разделенными пробором волосами, совершенно желтым цветом лица и живым пристальным взглядом, — таким предстал Зыбин перед сотрудниками московской охранки. — Он был фанатиком, чтобы не сказать маньяком, своего дела. Простые шифры он разбирал с первого взгляда, зато более сложные приводили его в состояние, подобное аффекту, которое длилось, пока ему не удавалось расшифровать документ».
Зыбин прямо с поезда, не позаботившись о гостинице, явился к Заварзину и, едва поздоровавшись, тотчас попросил показать ему письмо. Ему подали копию, но он ее отверг. Узнав, что оригинал письма уже отправлен обратно на почту, Зыбин, не обращая внимания ни на какие уговоры, без шапки бросился вон из комнаты с явным намерением бежать в почтовое отделение. Его еле успели схватить за рукав на улице, когда он уже садился в извозчичью пролетку, и объяснить, что письмо истребовано с почты обратно по телефону и уже находится на пути в Гнездниковский переулок. Зыбин вернулся, схватил копию и стал ее сосредоточенно изучать. Заварзин задал ему несколько вопросов, но Зыбин не удостоил его ответом — для него ничего больше вокруг не существовало. Заварзин появился обратно в кабинете у Зыбина через полтора часа и застал его все в том же положении с карандашом в одной и уже с оригиналом письма в другой руке. Он время от времени что-то писал, но бумаги не хватало, и он тогда хватал лежавшие на столе дела и писал что-то на их обложках. Заварзин дважды окликнул его, но добился лишь того, что Зыбин поднял на него блуждающий взор и опять уткнулся в свое дело.
Заварзин схватил его за рукав и повел к себе обедать. За обедом с письмом и карандашом Зыбин не расстался, хлебнув несколько ложек супа и оттолкнув от себя тарелку, он взял пустую тарелку, перевернул ее кверху дном и стал писать на ней. Карандаш скользил, писать было трудно, тогда он нетерпеливым жестом вытащил манжету рубашки и стал чертить что-то на ней. На хозяев он никакого внимания не обращал. Заварзин попытался развлечь его разговором, но все было тщетно. Вдруг гость вскочил и закричал:
— Тише едешь — дальше будешь! Да, да! Ошеломленная мадам Заварзина посмотрела на гостя. Гость стоял и уже более тихим голосом, словно в трансе, повторял:
— Тише едешь — дальше будешь. Ведь «ш» вторая буква с конца и повторяется четыре раза… Вот дурак! «На воздушном океане без руля и без ветрил» было куда труднее!
76
См. выше о перехвате корреспонденции французского посла Шетарди во времена императрицы Елизаветы, а также английского посла Витворта при Павле I.