Предоставим ему слово:
«.. Еду в Гнездниковский переулок являться в охранное отделение. Двухэтажное здание зеленоватого цвета окнами на переулок. Вхожу в небольшую правую дверь. Темный вход, довольно большая полунизкая передняя, из которой несколько маленьких дверей в крошечные приемные. В дальнем правом углу странная витая лестница наверх. Из того же угла теряется в темноте узкий коридорчик.
Некто в штатском спрашивает меня, что мне угодно, и, узнав, что я новый офицер и приехал на службу, схватился снимать пальто и, попросив подождать, полетел по витой лестнице. Вошел полицейский надзиратель и любезно раскланялся. Постояв немного, он заглянул в каждую дверь и плотно прикрыл их — очевидно, дежурный. Из темного коридорчика появился служитель с огромным подносом, полным стаканов чая, и осторожно стал подниматься по винтовой лестнице.
Вскоре скатившийся с нее докладчик попросил меня следовать за ним. Поднимаюсь: чистый широкий коридор. Прохожу большую светлую комнату; много столов, за ними — чиновники — пишут; стучат машинки; груды дел. Дальше — небольшая комнатка, полная дуг с листками, что похоже на адресный стол. Проходим через маленькую темную переднюю и входим в небольшой, в два окна, кабинет. Американский стол-конторка, диван, несколько стульев.
Навстречу поднимается упитанный, среднего роста штатский, полное здоровое румяное лицо, бородка, усики, длинные русые волосы назад, голубые спокойные глаза. Представляюсь. Он отвечает:
— Медников, старший чиновник для поручений, — и с улыбкой просит садиться. — А мы вас ждем, очень рад-с, скоро придет и начальник.
…Обмениваемся ничего не значащими фразами о погоде и морозе. Смотрю на портреты на стене. Один из них женский, как узнал потом, революционерки Курпатовской, на другом же красивый мужчина. Увидев, что смотрю на него, Медников говорит: „Это Судейкин“.
…Немного спустя Медников стучит в дверь, что в углу комнаты, и приглашает меня жестом за собой. Вхожу в большой, нарядный, не казенный кабинет. На стене прелестный, тоже не казенный, царский портрет. Посреди комнаты среднего роста человек в очках, бесцветный, волосы назад, усы, борода, типичный интеллигент, это — знаменитый Зубатов.
Представляюсь, называя его „господин начальник“. Он принимает мой рапорт стоя, по-военному опустив руки, и, дав договорить, здоровается и предлагает папиросу. Отказываюсь, говорю, что не курю. Удивляется:
— Может быть, и не пьете?
— И не пью.
Начальник смеется и, обращаясь к Медникову, говорит:
— Евстратий, и не пьет!
…Спросил, женат ли я, как думаю устроиться и, предложив еще несколько вопросов, Зубатов сказал, чтобы я шел являться обер-полицмейстеру, и мы распрощались… Сделав затем несколько визитов, я вернулся в отделение, где перезнакомился со служащими. Помощником начальника был жандармский подполковник Сазонов, которому Зубатов и передал меня для выучки. Были в отделении еще два жандармских офицера — Петерсен и Герарди, но они находились в командировках… В отдельном кабинете сидел сумрачный в очках блондин, бывший когда-то революционером, Л. П. Меньщиков. В комнате рядом сидели делопроизводитель, от которого всегда отдавало „букетом“, и чиновник для поручений А. И. Войлошников, симпатичный, приветливый, хороший человек…
Скоро затем Сазонов пригласил меня к себе в свой громадный кабинет с двумя письменными столами, с портретами по стенам и зеркалом на угловом столике, и дал краткое, но толковое объяснение о том, что такое охранное отделение и какие его права и обязанности. По-товарищески же посоветовал, как к кому относиться и с кем и как не держаться. О Зубатове и Медникове он говорил особенно серьезно, упирая на то, что они отлично знают свое дело. Советовал мне не допытываться очень, где, что и как, объясняя, что со временем само все придет и что так будет лучше, так как очень любопытных не любят. Предупредил он и о том, что по отношению к посторонним надо быть сдержанным на словах, быть осторожным, конспиративным, как выразился он, т. е. ничего о служебных делах не рассказывать; не рассказывать ничего и домашним.
В 6 часов Сазонов сказал мне:
— Ну, теперь пойдем прощаться к начальству, таков у нас порядок.
Мы прошли в кабинет Медникова, где кроме него были Зубатов и Войлошников. Поглаживая бородку, стоял Меньщиков.
— Ну, что ж, господа, пора и по домам, — сказал нам Зубатов и, пожав руку каждому и пожелав всего хорошего, ушел в свой кабинет. Медников с грохотом закрыл свою конторку, приветливо распрощался с каждым из нас, и все разошлись…»
Так прошел первый день работы Спиридовича в московской охранке. Обращает на себя внимание свободная, «цивильная» атмосфера на рабочих местах и внимательное отношение к новичку. И еще: полиция подходила к подбору кадров для охранки творчески-профессионально, привлекая в нее и лиц сугубо гражданских, типа Зубатова и Медникова, и доверяя даже бывшим революционерам типа Меньщикова.
Московское охранное отделение на рубеже XIX–XX столетий благодаря своим успехам в розыскной деятельности занимало особое место. Оно очистило Москву и Московскую губернию от революционных организаций и распространило свою деятельность далеко за пределы своей губернии. Оно проникло даже в Петербург, арестовав в 1896 году типографию в Лахте «Группы народовольцев», и активно работало по Северо-Западному краю, где арестовало большую группу эсеров, включая Гершуни и «бабушку русской революции» Е. Брешковскую.
Оперативная деятельность охранки держалась тогда на трех китах: внутренняя агентура, наружное наблюдение и перлюстрация.
Успехи охранки, которой руководил Зубатов, объяснялись просто: она использовала в своей работе внутреннюю агентуру, то есть завербованных революционеров, которые информировали охранное отделение обо всех шагах революционеров и без зазрения совести десятками, сотнями выдавали своих товарищей. В жандармской среде эти агенты назывались «сотрудниками», а в самих революционных организациях — «провокаторами». «Не жандармерия делала Азефов и Малиновских, — писал Спиридович, — имя же им легион, вводя их, как своих агентов, в революционную среду; нет, жандармерия лишь выбирала их из революционной среды. Их создавала сама революционная среда. Прежде всего, они были членами своих революционных организаций, а уж затем шли шпионить про своих друзей и близких органам политической полиции».
По утверждению того же Спиридовича, недостатка в желающих стать «сотрудником» охранки не было: «Переубеждать и уговаривать приходилось редко: предложения услуг было больше, чем спроса»[81]. Единственная среда, которая не давала «сотрудников», были офицеры. Заслуга Зубатова как руководителя московской охранки заключалась в том, что он, опираясь на опыт Г. П. Судейкина, довел использование внутренней агентуры в розыскных мероприятиях до совершенства[82]. Среди наиболее надежных, опытных и успешных сотрудников у Зубатова числилась Зинаида Гернгросс-Жученко, идейный борец против революционеров, и ее прямая противоположность — Евно Азеф, успешный, циничный и честолюбивый человек с «двойным дном», предававший своих товарищей по партии эсеров, но не всегда и не во всем честный и в своем сотрудничестве с полицией. А. И. Спиридович называет его настоящим провокатором.
Сергей Васильевич Зубатов, москвич, еще в гимназии познакомился с идеями народовольцев, но в революцию и в университет не пошел, был «заагентурен» Московским охранным отделением в 1887 году, а с 1 января 1889 года был зачислен в штат, где постепенно дослужился до начальника отделения. Начитанный, хорошо знакомый с историей, проявлявший живой интерес к социальным вопросам, он был идейным монархистом и считал развитие России без царя невозможным. После каждого ареста революционеров он внимательно и подолгу беседовал с каждым из них (именно беседовал, а не допрашивал), говорил о вреде ниспровергательской деятельности и, находя в некоторых из арестованных отклик, выступал с предложениями помогать правительству в борьбе с революцией. Многие из арестованных, если даже не становились «сотрудниками», все равно отходили от революционных кружков и организаций и становились полезными гражданами общества.
81
В 15-м томе «Архива Русской революции» (Берлин, 1924), где были опубликованы воспоминания Спиридовича «При царском режиме», говорилось: «После революции один очень почтенный старик-революционер, работавший на разборке дел Департамента полиции, рассказал мне, что правительство Керенского имело намерение опубликовать списки всех сотрудников Департамента. Но когда стали подготовлять работу, то число их за все время существования Департамента… дошло до цифры 10000. Мысль об опубликовании оставили». Приведенную цитату опустили в советском издании этих воспоминаний — естественно, по идеологическим соображениям.
82
Работа С. В. Зубатова внутри рабочего движения и его успешная попытка отвлечь пролетариат от революции — особое место в биографии этого незаурядного человека, но ее мы в данной книге не касаемся. Скажем только, что деятельность эта была настолько успешной, что ее опыт распространили на другие губернии России. Нашлись у Зубатова и последователи, а некоторое время спустя можно было бы говорить о решительном и полном преодолении рабочим движением «детской болезни левизны марксизма», если бы не интриги, русское чинодральное дуроломство и зависть. Зубатова ошельмовали, его эксперимент запретили, а самого из полиции уволили. В 1917 году, при первом известии об отречении Николая II от престола, С. В. Зубатов застрелился в своей замоскворецкой квартире.