Оуэн хотел закричать, но не смог. Его пистолет нацелился в грудь Рэндому. Он знал, что выстрелит быстрее, чем легендарный старик сможет привести в действие силовой щит. Он убьет Рэндома, Хэйзел расправится с Руби – или погибнет сама. Тут же Оуэн заметил Жиля, который, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, изготавливался для верного выстрела. Оуэн был уверен, что Жиль будет стрелять. Родоначальник Искателей всегда был способен на суровые решения. Непонятной фигурой оставался вольфлин, но он был безоружен и не делал попыток вмешаться в схватку. Пытаясь восстановить контроль над своим организмом, Оуэн напрягал все силы, но тело не слушалось. Его палец все туже обхватывал спусковой крючок.
И тут что-то пробудилось в самой глубине его мозга, там, где под налетом повседневных мыслей скрываются мощные импульсы подсознания. Оуэн не зря побывал в Лабиринте: он вышел оттуда преображенным. Время как бы замедлилось, а потом и вовсе остановилось. И он мог потратить на поиски решения хоть целую вечность. У него было преимущество, которым мог воспользоваться, но не воспользовался, Озимандиус, – «спурт». Благодаря «спурту» он мог превзойти в быстроте и силе всех своих товарищей, но компьютер не решился активизировать это состояние. На это были свои причины. Искусственный интеллект не пренебрег бы таким козырем. Но «спурт» мог помешать Озимандиусу контролировать бывшего хозяина. Собрав волю, сконцентрировав все силы, Оуэн стал произносить заветное слово. Он твердил его в такт ударам своего сердца, как приказ и заклинание. И все-таки этого было недостаточно.
И вот то новое, что появилось в нем, та странная сила, которая поднималась из подсознания, выплеснулась наружу и проникла в мозг его товарищей. В ответ последовали новые вспышки той же странной силы, а общий импульс был намного мощнее, чем сумма отдельных вспышек. Губы Оуэна едва заметно зашевелились и произнесли слово «спурт». Энергия, которая стала заряжать его организм, соединилась с духовной субстанцией Лабиринта, и компьютер утратил над ним власть. Искатель отошел от Рэндома и опустил пистолет.
Хэйзел в отчаянном броске метнулась к Руби, но Оуэн отдал ей мысленный приказ, и она замерла с занесенным мечом. Сознание Искателя, соединенное невидимыми узами с сознанием его товарищей, стало ясным и светлым, засияло, как бриллиант. Оно устремилось куда-то вдаль и перенесло Оуэна за грань реальности, где были только он и Озимандиус. В этом странном месте все было бесформенно и размыто, и Искатель был светом, а искусственный интеллект – тьмой. Оуэн сиял, как яркое, лучистое солнце; его обступал мрак, густой и непроглядный, как беззвездное пространство Черной Тьмы. Но Оуэн не был одинок. Рядом с ним находились его друзья, преображенные, обретшие новые силы. Свет сверкал все ярче и ярче, и темнота отступала, размывалась и бледнела, пока не превратилась в легкую тень и не сгинула вообще. Издав последний отчаянный крик, Озимандиус произнес имя Оуэна, но Искатель не внял ему. Свет оказался сильнее тьмы.
А потом все исчезло, неведомая связь нарушилась, и Оуэн вновь возвратился в свою телесную оболочку. Неохотно, как бы рывками, пробуждаясь, он постепенно понял, что лежит на полу Лабиринта. Рядом с ним на коленях стоял Джек Рэндом. Повернув голову, он увидел лежащую в двух шагах от него Хэйзел. Ее колотил озноб. Склонившаяся над Хэйзел Руби не знала толком, как ей помочь. Оуэн медленно приподнялся и сел. Он снова ощущал тело, хотя ему казалось, что он вернулся туда после долгого отсутствия. Воспоминания о слиянии сознаний становились все более блеклыми и обрывочными, как о давнишнем сне, и Оуэн был даже рад этому. Все это было слишком сложно и непостижимо, поэтому он предпочел бы никогда не вспоминать об этом.
– Что с нами происходило? – спросил Рэндом. – Я никогда не чувствовал ничего подобного.
– Все позади, – успокоил его Оуэн. – Не думай об этом.
– А что с твоим искусственным интеллектом? Ты прервал контакт с ним?
– Да. Озимандиус мертв. Я убил его.
– Он был всего лишь компьютером, – сказал Жиль, взглянув на Оуэна.
– Он был моим другом, – возразил Искатель и отвернулся в сторону.
– Ты хочешь сказать, что у нас теперь нет связи с «Бесстрашным»? – спросил капитан Сайленс, глядя на офицера службы безопасности В. Стелмаха, который, похоже, находился в полной прострации. Разведчица Фрост стояла рядом с капитаном и недвусмысленно хмурилась.
Стелмах смотрел куда-то вдаль, не желая встречаться взглядом со своими коллегами по экспедиции.
– Да. Связь с кораблем прервана, капитан. Наши имплантированные средства связи позволяют вести переговоры под поверхностью планеты, но выйти за ее пределы мы не можем.
Сайленс чертыхнулся от досады. Нарушение связи с кораблем, а значит, и с Империей никогда не радовало, а в сложившейся ситуации особенно. Оказавшись изолированными в чреве этой проклятой планеты, они были обречены на непредвиденные осложнения. Обычно космическая связь обеспечивала надежный и мгновенный контакт с любой точкой и любым человеком Империи. Сейчас, по словам Стелмаха, что-то или кто-то на этой замороженной планете препятствовал прохождению сигналов. На первый взгляд это казалось невероятным. Сайленс еще больше помрачнел. Полеты в Черную Тьму никогда не вызывали у него энтузиазма, а путешествие без контактов с окружающим миром и знания обстановки казалось и вовсе безрадостным. Особенно после знакомства с историей планеты Хэйден. Однако приказ императрицы был предельно ясен. Она хотела, чтобы капитан возглавил высадившуюся группу и лично принимал решения по ходу развития ситуации.
В последнее время приказы императрицы все сильнее осложняли ему жизнь. Он мог бы намного раньше достичь Хэйдена, если бы не пришлось брать на борт Стелмаха с его питомцем, а потом еще и лорда Дрэма. Если бы не связанные с этим маневры и остановки, он смог бы попасть на Хэйден всего через несколько минут после бунтовщиков, а возможно, и помешал бы им проникнуть в Лабиринт Безумия. Чего бы это ни стоило. Впрочем, он не собирался говорить об этом императрице: она едва ли отнеслась бы к такому замечанию благосклонно.
Дрэм не доставлял серьезных хлопот. Находясь на корабле, он редко покидал каюту, а попав по своему настойчивому требованию в отряд, десантированный в глубины Хэйдена, не вмешивался в действия Сайленса. Казалось, что из всех участников десанта он наименее всего подвержен гипнотическому влиянию Лабиринта. Загадочный и опасный, Лабиринт магнитом притягивал внимание всего отряда, и только Дрэм не проявлял к нему никакого любопытства.
Сейчас Дрэм, завернувшись в длинный темный плащ, стоял немного в стороне и поглядывал на Лабиринт, стены которого встали на пути отряда. Дрэм называл его Лабиринтом Безумия, но ни объяснений по поводу этого названия, ни какой-то другой информации о Лабиринте от него не услышали. Из этого Сайленс сделал вывод, что шпион из лагеря бунтовщиков снабжал Дрэма всей необходимой информацией, но делиться ею с коллегами Дрэм не считал нужным.
Сайленс не превращал это в вопрос для обсуждения. Номинально он был командиром десанта, но, обладая здравым смыслом, предпочитал не спорить с Дрэмом, если в этом не было серьезной необходимости. Портить отношения с официальным супругом императрицы было бы весьма недальновидно: можно было поставить под угрозу дальнейшую карьеру или вообще не дожить до пенсии. Сайленс вновь взглянул на Лабиринт, который по-прежнему не желал раскрывать своих тайн. Фрост горела желанием начать обследование, но Дрэм решительно возразил против этого. Он сказал, что ему еще нужно время для изучения Лабиринта извне. По-видимому, Дрэм, хранивший полное молчание, именно этим и занимался.
Сайленс переключил внимание на В. Стелмаха – офицера имперской службы безопасности, глаза и уши императрицы и главную головную боль самого капитана. Отчасти из-за его надутого важного вида, но в основном из-за питомца, которого Стелмах взял с собой. Когда «Бесстрашный» принял на борт Стелмаха, вместе с ним оказался пришелец из склепа Спящих планеты Грендель. Запертый в отдаленном отсеке корабля, пришелец сразу же принял угрожающую позу, словно через долю секунды был готов броситься на первого встречного. Припавший к земле трехметровый гуманоид в кроваво-красном панцире вечно скалил свои стальные зубы. Он издавал запах терпкого меда и засохшей крови, а его темно-рубиновые глаза никогда не мигали.