Вошел какой-то сержант Хиллер и в две фразы обвинил Пейпера в том, что тот отдал ему приказ расстрелять военнопленных. Бывший полковник не стал даже возражать и подписал признания, что действительно отдал такой приказ. Через несколько дней ему сообщили, что майор Дифенталь предположительно приказал расстрелять пленных в Ла-Глез. Пейпер подписал признание, что Дифенталь действовал согласно его приказу. Перл только ухмылялся и приговаривал:
— Расстрелом больше, расстрелом меньше — какая разница?
День спустя «сознался» бывший сержант Вихман, и Пейпер снова взял ответственность на себя. Доктор Зикль, какое-то время служивший полковым хирургом, тоже в чем-то сознался через несколько дней, и Пейпер опять написал заявление о том, что тот действовал по его приказу. С новообретенным цинизмом Пейпер принял философию Перла с принципом «расстрелом больше, расстрелом меньше» и подписывал признания одно за другим. Какая теперь разница? Позже он напишет об этом:
«Я с презрением принял его позицию и быстро прославился тем, как легко принимал на себя любую ответственность. Для меня не имело значения, подписать на двадцать признаний больше или меньше. Если бы от меня этого потребовали, я взял бы на себя ответственность и за расстрел на перекрестке».
Весна — лето 1946 года
Вместе шли, вместе попались, вместе повешены.
В комиссии по военным преступлениям сочли уместным провести суд над семьюдесятью четырьмя обвиняемыми из «Лейбштандарта» в маленьком городке под Мюнхеном, название которого для миллионов людей во всем мире стало синонимом всех ужасов нацизма, — Дахау. К маю 1946 года мрачные одноэтажные деревянные хижины были готовы принять «людей из Мальмеди». Пока плотники еще стучали молотками в здании самого суда, а электрики тянули провода для телефонов и фотовспышек, эсэсовцев уже привезли из Швебишхалля и разместили в камерах бункера. Рядом, в камере 3 блока 202, расположились бывшие товарищи эсэсовцев, которым предстояло свидетельствовать против них на суде, а свидетелям из числа гражданских бельгийцев выделили отдельную виллу.
Среди обвиняемых были генералы Дитрих, Кремер и Присс, Пейпер и все его выжившие ротные командиры, много старших сержантов, в том числе Зипротт, Охманн, водитель Пейпера Цвигарт, и много рядовых, «сознавшихся» в ходе обработки в Швебишхалле, включая тех, кому во время арденнского наступления было по шестнадцать лет.
В группу обвинения входили все те, кто проводил перекрестные допросы в Швебишхалле и других местах, — Перл, Тон, Фентон и остальные сотрудники группы по военным преступлениям под командованием подполковника Эллиса. Основой доказательной базы стали признания, сделанные в Швебишхалле, но Эллис пригласил также и выживших в расстрелах в Бонье американцев и несколько бельгийцев, например Петера Руппа, мадам Грегуар и мадемуазель Локнер, которую завязавшееся на этом процессе знакомство с другим свидетелем из числа гражданских, месье Томбо, впоследствии сделает мадам Томбо, что станет, пожалуй, единственным хорошим последствием суда в Дахау.
Для защиты у обвиняемых было семь немецких адвокатов, второпях выбранных сразу перед началом суда из числа юристов, которые в этот год великой денацификации, когда столько их коллег остались без права на практику из-за связей с нацистами, не имели никакого желания иметь дело с эсэсовскими преступниками, как «людей из Мальмеди» уже стали именовать в немецких газетах. Кроме того, был назначен и американский адвокат, хитрый армейский юрист из Атланты, штат Джорджия, — подполковник Уиллис Эверетт-младший, официально — консультант по защите. Мы не знаем, почему он взялся за это дело (он давно мертв и нигде не описал своих мотивов), но весной 1946 года решиться на такое было нелегко, особенно если учесть, что сами подзащитные смотрели на него с презрением, считая его присутствие частью американского фарса и думая, что он будет просто делать вид, что защищает их. Что ж, в этом отношении обвиняемых ждал сюрприз.
Суд в Дахау открылся 16 мая. У всех дверей и окон стояли на карауле высокие военные полицейские в парадной форме. Все замерли, когда вошел бригадный генерал Делби, председатель суда, в сопровождении семи офицеров среднего звена и полковника Розенфельда, судебного советника. Затем в окружении военной полиции ввели заключенных. Их завели в клетку и усадили лицом к судейскому столу. Все обвиняемые были одеты в форму вермахта, не хватало только знаков отличий и медалей, когда-то гордо украшавших грудь. На спине и на груди у каждого — карточки с крупно нарисованными номерами. У Дитриха — номер 11, у Кремера — 33, у Присса — 45. Пейпер оказался 42-м.
Все утро первого дня ушло на зачитывание обвинения. Перечисление всех подробностей продолжалось сначала по-английски, потом — по-немецки. Педантичное бюрократическое описание, зачитываемое монотонным голосом, ни в коей мере не передавало ужаса тех злодеяний, о которых шла речь: «ударил по голове прикладом», «выстроили вдоль стены и расстреляли», «выводили в сад и расстреливали по одному».
Полковник Эллис начал свою речь с агрессивных нападок на обвиняемых. Он заявил суду, что «некоторые части [„Лейбштандарта“] в расстрелах военнопленных преуспели не меньше, чем в боях». «Другие же активно занимались „раббацем“,[58] что на жаргоне СС означало развлекаться, убивая всех, кто попадется на пути… Третьи просто взрывали все, что оказывалось в пределах досягаемости их орудий». Из чтения обвинения складывалось впечатление, что обвинитель верит в каждое слово, которое произносит, но при этом сам понимает, насколько бездоказательны его обвинения. Он заранее предупредил слушателей, что некоторые из свидетелей обвинения могут дать противоположные показания. Будучи немецкими солдатами, они могут захотеть защитить обвиняемых, когда придет время.
Первыми из свидетелей обвинения были вызваны солдаты боевой группы Пейпера, согласившиеся дать показания против своих бывших командиров. Четверо солдат один за другим подтвердили, что Пейпер перед наступлением приказал «двигаться вперед без остановки, не сворачивать и не брать пленных, уничтожая все на своем пути». Еще они заявили, что их наставляли «помнить о женщинах и детях, убитых при авианалетах союзников, и не брать пленных». Капрал Эрнст Колер из 1-го полка сказал, что его взводу приказано было «отомстить за наших погибших женщин и детей. Не щадить гражданских в Бельгии, пленных не брать». Капитан Оскар Клингельхефер, лейтенанты Юнкер и Хайнц Томхардт подтвердили слова Колера. Лейтенант Томхардт заявил: «Я сказал своим солдатам, что им разрешено не брать пленных. Также я сообщил, чтобы не стреляли в сдающихся, если они машут касками».[59] Вслед за этими свидетелями выступил двадцатилетний капрал Густав Шпренгер, сообщив о том, что, войдя в Ла-Глез в церквушку, чтобы оказать помощь раненому немцу, он видел около ста американских солдат, выстроенных на школьном дворе, а через несколько секунд услышал «автоматную и винтовочную стрельбу со стороны школы, очень много стрельбы». Двадцать минут спустя, когда он проходил обратно, «американцы лежали на земле. Десятки американцев, они лежали возле цементных стен и повсюду, где их застала смерть». Затем Шпренгер признался, что и сам добил одного раненого американца, который лежал на носилках, после того как двое его товарищей убили тех, кто нес носилки.
Эллис очень быстро строил обвинение, основывая его на предумышленном убийстве пленных и гражданских солдатами, которые получили особые приказы о проведении перед вступлением в бой массовых убийств. Вызывая для дачи свидетельских показаний Дитриха, он заставил того признать, что на совещании у фюрера в Бад-Наухайме 11 декабря 1944 года, за пять дней до начала наступления, Гитлер отдал общий приказ о кампании террора. «Фюрер сказал, что мы должны действовать с особой жестокостью и не сдерживать себя гуманистическими соображениями. Он сказал также, что самому наступлению должна предшествовать волна террора и ужаса и что сопротивление противника должно быть сломлено террором». Затем Эллис стал задавать бывшему командиру 6-й танковой армии вопросы по поводу проведенного им самим на следующий день совещания, на котором он отдал окончательные приказы командирам дивизий. На том совещании он ни словом не упомянул о сборных пунктах для военнопленных, и один из присутствующих генералов, решив, что командир забыл об этом пункте, спросил: «А пленных нам куда девать?» — на что Дитрих ответил: «Вы что, не знаете, что надо делать с пленными?» В ответ на вопрос о том, что он имел в виду, Дитрих ответил, что конечно же имел в виду соблюдение Гаагских соглашений. Но никто ему не поверил, особенно после того, как Пейпер подтвердил, что приказ об осуществлении террора был доведен до самого низового звена, добавив при этом, что, согласно приказу, сражаться следовало «упорно, не принимая во внимание нужды военнопленных, которых можно в случае необходимости расстреливать».