Кто же были эти люди, которым удалось сломить ветеранов с годами боевого опыта, солдат, до последнего времени одерживавших верх над любыми силами союзников? Состав комиссии по военным преступлениям, учрежденной для расследования «дела Мальмеди», за первый год претерпел некоторые изменения, но большую часть времени ее существования в 1945-м и 1946 годах в нее входили капитан (впоследствии майор) Фелтон, первый лейтенант Перл, капитан Шумахер, двое гражданских чиновников — господин Тон и господин Элловиц — и переводчик Киршбаум.
Почти все они немецкие евреи, в полной мере испытавшие на себе, что значит быть евреем в стране, в которой в тридцатых годах процветал беспрецедентный по качественному уровню антисемитизм. Это была не спонтанная жестокость русских погромов, причиной которых становилась зависть и примитивная кровожадность, и не религиозное рвение средневековой толпы, которая видела в евреях в первую очередь христоубийц, забывая о том, что сам Христос тоже был евреем. Это был совершенно новый антисемитизм, «научно обоснованный» антропологическими и анатомическими данными, такими как длина бедренной кости или форма черепа. Такие псевдонаучные данные изучались во всех школах страны и официально поддерживались высшими органами власти. Такие люди, как Перл и Тон, выросли в стране, которая, как им и их родителям казалось, воспринимала их, несмотря на чуждое вероисповедание, как уважаемых и предприимчивых граждан. Они сражались за Германию на войнах, поднимали ее экономику, вносили свой вклад в ее литературу, лечили больных. И вдруг обнаружили на себе клеймо граждан третьего сорта, язвы общества, темноволосых антиподов синеглазых светловолосых немцев.
Друзья-неевреи отвернулись от них, бизнес их родителей подвергался бойкоту, люди, с которыми они соседствовали полвека, стали набрасываться на них на улицах, они стали объектом безжалостных порнографических карикатур в таких нацистских газетах, как «Штурмовик» Юлиуса Штрайхера. Пузатые бездельники на улицах толкали их и избивали в случае малейшего возмущения, а полицейские делали вид, что ничего не видят.
Наконец, многие сдались. Бросив все семейные ценности, накопленные ценой труда многих поколений, они покидали города, в которых семьи жили по несколько веков, тысячами бежали из Германии, пересекая Атлантику, и начинали все с нуля в стране, которая не желала их видеть, где и язык и люди были чужими. Журналисты, не умеющие писать на новом для них языке, становились официантами, актеры, бывшие когда-то звездами театра, теперь дрались между собой за роли в постановках на идиш по пятьдесят долларов в неделю. Бизнесмены, во Франкфурте управлявшие целыми империями, теперь были благодарны своим дальним родственникам, если те предоставляли им счетоводскую работу где-то в дальнем углу офиса.
Прошло несколько лет, и вот эти эмигранты вернулись вместе с победителями, и их личная ненависть день ото дня росла, когда они узнавали все новые и новые подробности того, что произошло с их родственниками, которые не успели бежать и попали в концентрационные лагеря. Они жаждали мести, и в первую очередь — тем немцам, которые мало того, что были эсэсовцами, так еще и принадлежали к элитному подразделению фюрера.
Для этих людей — презираемых американскими солдатами, которые год назад сражались с немцами, а теперь спали с их женщинами и угощали конфетами их детей, — не было методов «слишком жестоких» для давления на узников Швебишхалля. Ведь они твердо знали — перед ними наемные убийцы Гитлера. Пусть американцы говорят что угодно — они не знают, что такое жизнь еврея в гитлеровской Германии.
Для эмигрантов расследование не ограничивалось событиями в Мальмеди и Ставло. Названия этих бельгийских городов должны были послужить лишь зацепками в процессе общей послевоенной дискредитации всех немцев — а для этого все средства были хороши.
За ход расследования отвечал тот самый человек, которому вскорости предстояло выдвигать обвинение против «преступников в Мальмеди», как он не раз будет впоследствии их называть, — подполковник Эллис, юрист из Калифорнии. Он шел по карьерной лестнице среднего, ничем не выдающегося адвоката. До вступления в начале сороковых в армию он занимался в основном мелочью вроде дел по разводам и разделу имущества.
И вот в 1946 году ему доверили дело, которому суждено было привлечь внимание всей американской нации, а впоследствии — и всего западного мира, дело, центральной фигурой которого стал полковник Йохен Пейпер, «враг американской армии номер один», как его назовет обвинение.
Как старший по званию из выживших офицеров «Лейбштандарта» (генерал Монке пропал без вести в ходе боев за Берлин) и непосредственный командир солдат, устроивших «бойню в Мальмеди», Йохен Пейпер оказался одним из первых, кого разведка союзников, а позже — комиссия по военным преступлениям потребовали на допрос.
Перекрестные допросы начались в августе 1945-го, в баварском городе Фрайзинге, под руководством капитана Фелтона. В сентябре Пейпера перевели в Оберурзель. По отношению к нему не применялось физического насилия, но держали его в одиночном заключении на протяжении семи недель, лишь один раз вызвав на допрос к чиновнику армейского корпуса криминальных расследований. Американского офицера (теперь это были уже «американцы», а не «янки», как год назад) совершенно не интересовали ни действия Пейпера в Арденнах, ни события в Мальмеди. Единственным предметом его беспокойства оказались несколько сотен пленных, побывавших в руках у Пейпера. Как они себя вели в целом? Соглашались ли сотрудничать? Сообщали ли сведения о расположении своих частей и т. п.? Пейпер честно отвечал на все вопросы, удивляясь интересу американца.
Потом вопросы общего характера закончились. А вот конкретный майор Мак-Каун? Как он вел себя в те четыре дня, что пребывал пленником Пейпера в Ла-Глез? Пейпер рассказал все, что помнил, — в немецком плену майор вел себя безукоризненно. Следователь записал в блокнот несколько строк и ушел, оставив Пейпера в полном недоумении. Впрочем, скоро все стало ясно.
Ближе к концу своего одиночного заключения в Оберурзеле Пейпер впервые встретил человека, который вскоре назовет его военным преступником и потребует для него смертной казни, — подполковника Эллиса. Знакомство проходило кратко и безличностно. Для Пейпера это была типичная «тыловая крыса», но последние несколько месяцев научили полковника с опаской относиться к таким людям. Их чувства не походили на чувства тех солдат-фронтовиков, с которыми он привык иметь дело за последние шесть лет. Их мир не так черно-бел, как мир солдат, жизнь которых зависит от быстрых прямых действий, и подход таких людей не столь прямолинеен и диктовался другими чувствами, более мелкими, по мнению Пейпера.
В тот день его впервые с момента прибытия в Оберурзель вывели на дневной свет. Щурясь и моргая, он вышел во двор, под внимательными взглядами вооруженных до зубов военных полицейских его провели в машину вслед за Эллисом и переводчиками. На хорошем английском Пейпер спросил одного из охранников, куда они направляются, но в ответ услышал только неразборчивое мычание. Машины выехали из ворот. Пейпер узнал дорогу, по которой они ехали, — дорога вела в Бенцхайм.
Там его ждали выжившие жертвы «бойни в Мальмеди» — Аренс, Вирджил Лэри, Форд и остальные. Они уже оправились от ран, но лица их были бледны, поскольку лето им пришлось провести на больничных койках, куда лучи солнца не попадали. Но хотя по ожидавшим и было видно, что их совсем недавно выписали из больницы, но сомнений в их способности опознать Пейпера не оставалось. Пейпер не знал подоплеки происходящего, его английского было недостаточно, чтобы понять быстрый американский сленг, но этого и не требовалось, чтобы оценить степень ненависти в глазах Вирджила Лэри, когда тот выскочил вперед, гневно указывая на Пейпера пальцем с криком:
— Это он! Он дважды выстрелил в меня из пистолета с пяти метров!