На летном поле им встретилось много авиаинженеров, несколько офицеров-летчиков, специально прибывших на встречу с Диком, и ни с кем, как заметила Фенела, Ник не проявлял ни малейших признаков смущения.
Большинство из людей, по-видимому, были хорошо знакомы с Николасом и любили его. Ни один из наземного обслуживающего персонала не преминул поприветствовать его с искренней радостью, а Ник в свою очередь не раз останавливался и осведомлялся о личных делах сотрудников.
«Господи, как же ему теперь тяжело быть в отставке, а не в рядах военно-воздушных сил! — подумала вдруг Фенела, наблюдая за своим мужем. — Как хорошо, если эта новая работа хоть частично восполнит потерю, хоть немного вернет ему ту полноту жизненных ощущений, которая, оказывается, столь дорога ему!»
Почти весь день они провели на аэродроме, после чего Фенеле было сказано завтра в девять часов утра выходить на работу.
— Неужели я смогу когда-нибудь работать так же, как они? — спросила она у Николаса по дороге домой.
— Разумеется, сможешь, — отвечал тот. — Не бойся! Бригадир все тебе покажет и объяснит.
— Послушай, а вдруг остальные невзлюбят меня? Вдруг они заподозрят, что я шпионю за ними для тебя или Дика?
— Вряд ли. Дика здесь все любят.
— Ну, тогда хорошо.
— Честно говоря, на мой взгляд, все это вовсе не хорошо, — неожиданно заметил Ник, сворачивая на узкую аллею, ведущую по направлению к Уетерби-Корт.
— Что?! — опешила Фенела.
— Не думаю, чтобы какому-нибудь мужу понравилось, что жена его вынуждена ходить на работу, — пояснил свою мысль Николас. — Это задевает честь мужчины. Однако еще страшнее, когда сам не можешь полноценно работать…
— Но ведь ты можешь, вполне можешь! — запротестовала Фенела. — Ты же слышал, что сегодня сказал мне Дик, и я просто в восторге, что именно ты сумел изобрести такую замечательную машину, как «Кобра»!
Речь Фенелы звучала взволнованно и прерывисто: она боялась показаться слишком экзальтированной… а кроме того, стеснялась так прямо и открыто хвалить мужа.
— Спасибо, — нежно поблагодарил ее Ник, а потом добавил: — Кстати, лучше особо об этом не распространяться, понимаешь? Даже маме лучше ничего не говорить.
— Но она-то ведь знает?
— Гораздо меньше, чем знаешь ты. Разумеется, ей известно, что я занят на аэродроме, однако она и понятия не имеет, что у меня там серьезное дело, что я — конструктор «Кобры». Если быть точным, то она вообще о «Кобре» ничего не знает.
Внезапная радость охватила Фенелу. Она понимала, что это не совсем благородно с ее стороны, однако все равно не могла сдержать ликования при мысли, что хотя бы в этой мелочи она получила некоторое преимущество перед своей властной свекровью.
— Фенела, — спросил некоторое время спустя Николас. — Как ты себя теперь чувствуешь — счастливее?
Фенела заставила себя разомкнуть внезапно отяжелевшие губы и, хотя сердце ее кричало, что это ложь, еле-еле прошептала:
— Гораздо счастливее, Ник.
— Хорошо. А довольна ли ты, что вышла за меня замуж?
Тут уже сил на ответ у нее не хватило, она не смогла заставить себя сказать то, что порадовало бы его.
Вместо этого Фенела устремила взгляд вперед, где многочисленные окна усадьбы поблескивали в лучах заходящего солнца.
— Ник, мы обязательно должны говорить на эту тему?
— А почему бы и нет? — отрывисто бросил Ник, и в его голосе Фенеле послышались сердитые нотки. — Неужели мы настолько старомодны, что не смеем откровенно говорить на волнующие нас темы? По-моему, подавлять свои чувства уже давно не принято.
Фенела попыталась издать легкий смешок, но звук получился каким-то жалким, далеким от веселья. Голос ее сорвался, и, к своему ужасу, она почувствовала, что по щекам ее заструились безудержные слезы.
Николас затормозил, заглушил мотор и обернулся к жене.
— Фенела, — сказал он. — Посмотри-ка на меня.
Она не послушалась, тогда он протянул руку, взял ее за плечо и решительно развернул девушку так, что ее лицо оказалось прямо перед ним.
— Послушай, ну что ты так ужасно упрямишься все время? — раздраженно спросил он.
— Я? Упрямлюсь? — изумленно откликнулась Фенела, и слезы ее от неожиданности высохли сами собой.
— Да, упрямишься, да еще как! — настаивал Николас. — Ведь ты же сама хочешь, чтобы я тебе нравился. Да я и так тебе уже нравлюсь, признайся! Будь же честна сама перед собой и не отрицай, что называться моей женой вовсе не так уж плохо. Есть неоспоримые преимущества, ведь верно? Но вместо того, чтобы трезво взглянуть на вещи, ты предпочитаешь оставаться в плену прежних вздорных иллюзий. Слушай, ну что ты вообще-то можешь знать о настоящей любви, ты, сущий ребенок!
Тон Ника был настолько сердитым, что Фенела не на шутку струсила, но тем не менее гордо выпрямилась:
— Моя любовь — настоящая!
— Да-а? Неужели? — саркастически протянул Николас. — А может, это просто любовная историйка со сладенькими поцелуйчиками при лунном свете, когда сердце замирает лишь от одного того, что ты до невозможности юна и до смешного наивна?
— Послушай, ты что, хочешь, чтобы я тебя возненавидела? — оскорбленно воскликнула Фенела.
— Ага! Слава Богу, наконец-то мне удалось вызвать у тебя хоть какое-то чувство! Впрочем, как хочешь.
Николас рывком тронулся с места и в полнейшем молчании продолжил путь. Фенела сидела рядом в смятении. И это говорит Николас?! Тот самый Николас, какого она знала раньше, говорит с ней таким тоном, раздраженным, обиженным, сердитым?! Не может быть!
Перед ней предстал теперь совсем другой мужчина, вовсе не тот, за кого она выходила замуж. Этот мужчина пугал и беспокоил ее, тогда как она ожидала встретить в муже лишь мальчика, робкого и нежного.
Автомобиль притормозил у парадного входа. Фенела обернулась к Нику.
— Николас! — умоляюще произнесла она.
Но тот не удостоил ее даже взглядом: он мрачно хмурился, и Фенела видела, что глаза его сильно потемнели.
— О чем еще говорить? — сердито бросил он. — Слова не помогут. Лучше выходи из машины и иди в дом.
Она покорно повернулась и пошла.
На следующий день Фенела приступила к работе. Сначала она страшно нервничала, но бригадир, симпатичный человек, который успел сообщить ей, что работать начал уже с двенадцати лет, терпеливо показывал и разъяснял ее обязанности, постоянно успокаивая девушку тем, что через день-два все у нее пойдет, как по маслу.
Поздно вечером, лежа в горячей, благоухающей душистым мылом ванне, Фенела думала о тех несчастных, кому приходится возвращаться с работы в жалкие нищие лачуги или в тесные, перенаселенные квартирки, где их ждет непочатый край домашних забот и труда.
«О, я не подведу Николаса, нет?» — думала она.
И тут же сама себе удивилась, удивилась своим мыслям, в последнее время целиком сосредоточенным на Николасе. Факт оставался фактом: на работе она все время ловила себя на том, что волнуется о судьбе его истребителя, его дорогой «Кобры».
Не раз с тех пор, как Фенела переступила порог дома Коулби, любой намек на боевые раны ее мужа или сочувствие к его инвалидности заставляли девушку невероятно стыдиться, что война так мало задела ее лично.
Сущим мучением было наблюдать, с каким трудом Николас выбирается из машины или неловко пытается подняться из-за стола, категорически отказываясь принимать чью-либо помощь.
Иногда он передвигался лучше, иногда — хуже, но порой выпадали такие черные дни, когда казалось, что ноги полностью отказываются повиноваться ему: ступни подворачивались, колени подгибались и дрожали, и Ник вынужден был хвататься за первую попавшуюся мебель, чтобы удержаться на ногах.
Фенела также знала, что временами боли мучают его настолько сильно, что он проводит без сна ночи напролет; а леди Коулби однажды вскользь упомянула о том, что, вполне вероятно, возникнет необходимость в еще одной операции, и в самом ближайшем будущем.
— Это будет уже пятая, — сообщила мать Николаса. — Он так страдает, бедняжка, но держится молодцом!