В конце концов опять-таки Фенеле пришлось принимать окончательное решение: она позвонила мистеру Богису и постаралась — особо не впадая в панику, но все же весьма настойчиво — убедить его забрать картину немедленно.
К счастью, мистер Богис привык иметь дело с художниками и непостоянство их нрава было ему прекрасно известно, поэтому он сообразил наконец в чем дело, и пообещал в самое ближайшее время прислать за картиной парочку своих ребят.
— Мисс Фенела, в мирное время я сразу же прислал бы машину, — пояснил он, — но теперь — сами понимаете! — это невозможно. Моим людям придется ехать поездом до Криперс, и я очень надеюсь, что удастся поймать такси до Фор-Гейбл.
— Но вы отправите их первым же поездом?! — умоляюще воскликнула Фенела, и мистер Богис не только пообещал ей сделать это, но и сдержал свое обещание.
И все же не раньше, чем надежно упакованная картина очутилась на заднем сиденье такси, Фенела позволила себе наконец вздохнуть с облегчением.
Однако полного покоя все равно не наступило, пока девушка не проводила свой драгоценный груз на станцию и не услышала уже по дороге в деревню прощального свистка лондонского поезда, скрывшегося за поворотом. Вот только тогда она разрешила себе окончательно расслабиться и подумать об Илейн.
Разговаривала ли Илейн с Саймоном прошедшей ночью или нет — Фенела и понятия не имела. Но вечером к столу гостья так и не выходила, отчего все почувствовали себя неловко и держались за обедом немного стесненно. Рекс еще прежде всяких объяснений ощутил всеобщее замешательство и не предпринимал никаких попыток вернуть былую непринужденную атмосферу, царившую накануне.
Сама Фенела находилась в подавленном состоянии, и, по всей видимости, отец разделял ее чувства. Только для My — самой юной и впечатлительной из всех — ситуация представлялась в крайне волнующем свете.
— Слушай, как ты думаешь, когда мы уснем, она проберется сюда с коварными намерениями, да? — спросила она у Фенелы, когда сестры добрались наконец до своих постелей, втащив предварительно портрет наверх в спальню и прислонив его к стене прямо напротив кроватей лицом к ним.
— Надеюсь, нет, — отвечала Фенела. Она бросила взгляд на картину, маячившую у противоположной стены комнаты, и ощутила в душе почти такую же ненависть к портрету, как и к живому оригиналу.
«Омерзительная картина, — подумалось девушке, — написана с жестокой горечью, прежде не свойственной манере Саймона!»
Зрелище Илейн, отраженной в зеркале, могло привести в уныние — если не испугать! — любого. Мышцы лица зрителя сами собой беспомощно обвисали в предчувствии старческого бессилия, словно подражая героине картины.
— Ох, я бы и сама с удовольствием ее уничтожила! — неожиданно призналась Фенела.
My в изумлении уставилась на сестру.
— А я-то думала, ты недолюбливаешь Илейн!
— Нет, я не из-за нее лично… — пояснила Фенела.
— А-а, кажется, понимаю… — My уселась на краешек кровати, подперев руками подбородок. — То есть ты считаешь, что папа оскорбил своей картиной всех женщин вообще? Получилось, он лишает нас права обладать внутренней, душевной красотой… Разумеется, нам-то известно, что это всего лишь портрет Илейн и только Илейн, а мы — совсем другое дело, но, по-моему, большинство людей в определенной степени отождествляют себя с изображением, особенно если оно сделано достаточно искусно.
Тут настал черед Фенелы удивляться.
— Боже мой, My, ты говоришь потрясающие вещи! В твоем возрасте — и такая проницательность! И как только тебе удается?!
My, как обычно в ответ на комплимент, засияла, польщенная.
— Удается как-то… сама не знаю, как. Просто я в последнее время все старалась продумать хорошенько. Взрослею, наверное?
— Да уж это точно… — согласилась старшая сестра и тяжело вздохнула, потому что последнее замечание вернуло ее в привычное состояние тревоги за будущее My.
Это Саймону легко — писать жестокие, почти издевательские портреты Илейн и называть их «Завтра»… А вот что ожидает завтра их: ее саму и бедных My, Сьюзен и Тимоти?
А ведь это «завтра» грозит каждому из них, и самое страшное, что, каково бы ни было будущее, оно зависит исключительно от Саймона!
— Да, картина окончена, — еще раз повторила Фенела сэру Николасу, изо всех сил пытаясь вспомнить, не сказал ли тот что-нибудь в ответ на ее предыдущие слова.
Дело в том, что мысли ее все это время витали слишком далеко, и она вряд ли была в состоянии его расслышать.
— А с вас отец писал когда-нибудь портреты? — поинтересовался сэр Николас.
— В детстве — великое множество, — ответила Фенела, — но с тех пор — никогда. Если вам доведется побывать в галерее Тейт, то вы увидите там сделанный с меня набросок. Я ужасно его стесняюсь: девчушка лежит голышом и размахивает в воздухе игрушками.
— Но взрослые фотографии-то, наверное, у вас есть? — сказал сэр Николас. — Будет очень жаль, если вдруг в вашей жизни произойдет какое-нибудь знаменательное событие — богатое наследство получите или замуж выйдете — и вдруг картина из галереи Тейт окажется единственной, которую смогут напечатать газеты?
Фенела рассмеялась. Она не ожидала найти в лице сэра Николаса человека с чувством юмора.
— Слушайте, вы меня не на шутку перепугали! Я сейчас же пойду и сфотографируюсь.
Они подъехали к повороту на Фор-Гейбл.
— Если торопитесь — не сворачивайте, — предложила Фенела, — здесь недалеко, я и пешком спокойно дойду.
— Нет, я довезу вас до самых дверей. Не забывайте, что я подрядился доставить вам продукты!
— Спасибо, — поблагодарила Фенела и вдруг неожиданно для самой себя добавила: — Приходите к нам обедать?..
Не успела он выговорить слова приглашения до конца, как уже пожалела о сказанном. Она увидела выражение лица сэра Николаса и со свойственной ей болезненной чувствительностью немедленно истолковала его как осуждение своей напористости.
— Но, конечно, вам не захочется… — начала она виноватым тоном.
Но тут сэр Николас подъехал к входной двери и, нажимая на тормоз, оглянулся на девушку.
— Очень рад, мисс Прентис, — сказал он. — С удовольствием приму ваше предложение, если вы не передумаете.
Фенеле ничего иного не оставалось, как назначить точное время, после чего она поблагодарила его за помощь и быстренько выбралась из машины.
— Пожалуйста, не беспокойтесь, я сама справлюсь.
Она распахнула входную дверь и занесла покупки внутрь. Обернувшись, чтобы закрыть за собой дверь, девушка вдруг заметила, что сэр Николас все еще смотрит ей вслед, словно не собираясь трогаться прочь.
В первый момент Фенела подумала, не ожидает ли он приглашения войти, но тут же оборвала себя: пустая фантазия, не более!
«Да, возможно, он и одинок, — подумала девушка, — но ведь не больше, чем все остальные…»
Она несколько смущенно помахала ему рукой на прощанье и захлопнула дверь.
Как это ни странно, но все время, пока Фенела готовила обед, мысли ее целиком занимал сэр Николас Коулби. Он вызывал какое-то странное сострадание, хотя, как казалось Фенеле, кроме полученных на войне ран, не было особых причин для жалости ни к нему, ни к кому другому в его положении.
«У меня и так забот по горло, лучше саму себя пожалей! — решила в конце концов Фенела. — Хоть бы эта Илейн поскорее убиралась отсюда подобру-поздорову — и кончено».
Когда обед был готов, Фенела поднялась наверх и постучалась в дверь к Илейн. Никакого ответа. Девушка постучалась опять.
— Это я, Фенела! — позвала она. — Обед готов — вы спуститесь?
Дверь рывком распахнулась — на пороге стояла Илейн. Фенела с облегчением отметила более-менее нормальное выражение на ее лице.
Вне всякого сомнения, Илейн все еще злилась: глаза сверкали под набрякшими веками, а плотно поджатые губы придавали ей какой-то монгольский вид. Она рванулась мимо Фенелы, не вымолвив ни слова, и стала спускаться по ступенькам. Только очутившись в холле, Илейн соизволила наконец заговорить, пренебрежительно роняя слова через плечо, словно обращалась к служанке.