Но постепенно магия первого в моей жизни подобного эксперимента подействовала.
Когда я возвратилась в замок, мною владело головокружительное восхищение. Головокружительное в прямом значении этого слова, ибо пикардийская сырость пропитала меня до самой сетчатки, и перед глазами мелькали звездочки, крестики и полумесяцы абсолютно экуменического свойства.
В 19.30 гонг позвал всех на ужин. Трапеза проходила в молчании, таков был один из главных ритуалов Буд-Божья. Здесь шел обмен не словами, а ощущениями, эмоциями. Только полная тишина позволяет воздать должное взаимосвязи всех молекул содержимого наших тарелок и возблагодарить небо, землю, воздух и огонь за то, что они посылают нам необходимое топливо для движения вперед нашей телесной оболочки, — объяснил брат Матье.
Я ела обжаренную в сухарях брюссельскую капусту, выращенную на огороде замка, и сосиски, «добытые» в коммерческом центре («Всякий плод труда человеческого заслуживает нашего уважения», — гласил один из девизов организации), вознося благодарность пище. Она была не слишком вкусной, но прекрасно гармонировала с истощенными молекулами моего голодного желудка. Я почти ничего не видела и шаталась от усталости, пришлось отказаться от участия в тематической вечеринке с танцами («Пророки и семидесятые годы»). Перед тем как удалиться в спальню, я заметила Жермену: образовав с другими участницами группы Корана живую цепочку, она скандировала «Ма-ма-ма-ма-ма-гомет» на мотив «песни Мэ-ри-лин», группы Мартина Сиркуса.
Меня не смутило присутствие в соседней кровати стажера по имени Жерар, участника группы альтернативной гигиены. Я забралась в спальный мешок и, не успев досчитать до трех, провалилась в похожий на обморок сон.
Мне удалось расслабиться. Окончательно.
День тридцать первый
Если гора не идет к Магомету, он идет к ней.
Это было потрясающе. И я тщетно искала менее затасканное слово, ибо только потрясающей можно было назвать лекцию брата Мориса Тич Нана, когда он три часа кряду комментировал Нагорную проповедь Христа, опираясь на Евангелие от Матфея, 5:1-12 и Евангелие от Луки, 6:20–26.
В детстве я ходила на уроки катехизиса и помню, что за словами «Блаженны вы» следовали другие — «Горе вам», и перечисление ужасных кар целому ряду людей, к которым, несмотря на юный возраст, я немедленно себя причислила. «Горе вам, кто радуется благам земным…», «Горе имущим…», «Горе сытым…» Все это было обо мне, я уже в двенадцать была капризной и испорченной. Учесть тех, кого во всех Евангелиях называют «блаженными», то есть бедных, униженных, попираемых, вызывала у меня чисто теоретическое восхищение, но, хорошенько все обдумав, я выбрала судьбу людей, которых в будущем ждало проклятие, и отказалась давать обеты.
Тридцать лет спустя я испытала шок, слушая, как толкует те же тексты человек выдающегося ума. В интерпретации брата Мориса Христос вовсе не хотел запугивать обычных людей, но стремился открыть сердца верующих и безбожников навстречу лучшему будущему. Священные заповеди — не наказы, а парадоксальный рецепт пути к вечному блаженству, ни больше ни меньше. Для брата Мориса «вечное блаженство» начиналось здесь и сейчас. «Делать добро — великое счастье, к чему же лишать себя этого?» — говорил он, поглаживая плечи сестры Фуонг-Ожи. Еще одна вещь поразила меня в тот день: чем дольше проповедовал брат М. Тич Нан, тем сильнее он воспламенялся. Казалось, что под черепной коробкой этого человека разгорается лампа накаливания. Он испускал волны света. Я не видела никого столь же харизматичного с тех пор, как участвовала в пресс-конференции Тома Круза: когда актер сообщил журналистам о беременности будущей жены, его белозубая улыбка сияла таким же светом. Это было поразительно и волнующе, вселяло восторг и… страх? Пожалуй, нет.
У Жермены имелось объяснение, но мне оно не казалось слишком убедительным.
Во время перерыва, за чашкой травяного чая, помощница умирающих предостерегла меня от курения странноватых сигарет, которые с семи утра циркулировали по замку, но я не думала, что десять затяжек могли так на меня подействовать (судя по запаху, это была анаша). А если все-таки подействовали, пошутила я, пусть мне дадут еще косячок. Нет, тут было что-то мистическое.
Как это ни странно, я не помню, чем закончилась наша стажировка. Помню только, что вознеслась над землей, когда брат Морис обнял меня со словами «adiou hasta paradise» — так прощаются все друзья Буд-Бога, всегда желая на прощанье встречи в раю. Не помню, как мы ехали в автобусе и хором пели баллады на иврите, как выкурила на перроне последнюю сигарету с другими стажерами, как торжественно поклялась, презрев рекомендации иерархов, принять три главные монотеистические веры. Обо всем этом мне рассказала на следующий день Жермена.
В транс я впала в вагоне поезда.
Жермена, перечитывавшая записи о наведении мостов между буддизмом и христианством, подняла глаза и увидела, что я стукаюсь лбом о стекло, но я ее успокоила:
— Я все поняла, Жермена. Благодать. У вас есть карандаш и бумага? Кто-то что-то диктует мне с небес.
За десять минут, на перегоне от Дюнкерка до Понтье-сюр-Сомм, из-под моих пальцев появился следующий текст:
Блаженны те, кто покупает лишь то, в чем нуждается!
Блаженны те, кто без счета подает бедным, а не тратит деньги в магазинах женского белья!
Блаженны не знающие, за кем замужем Кейт Мосс, в их головах остается место для полезных вещей!
Блаженны те, кто выглядит на свой возраст, они никогда не будут похожи на старых раскрашенных кукол!
Блаженны толстые, ибо они никогда не бывают голодными!
Блаженны те, кто носит немодную стрижку, ибо каре до плеч рано или поздно обязательно вернется!
Блаженны дурнушки, они никогда не разожгут похоть у мужей своих подруг!
Блаженны те, над кем издеваются за старомодность, на небесах всем плевать на моду!
Но горе разодетым, чумовым секс-бомбам, избалованным женщинам, ибо они получили свою долю благодати на земле!
Горе тем, кто голодает, чтобы оставаться в 38 размере, ибо они будут вечно голодать!
Горе тем, кого больше волнует личная жизнь звезд, чем печали соседки по площадке, ибо пребудут они во мраке и слезах!
Горе тем, кто ссорится с мужем, желая посеять в доме ужас!
Горе тем, кто видит жизнь через призму модных тенденций, уподобляя их ложным пророкам!
Говорю вам, читающим сейчас мои слова:
возлюбите врагов ваших, делайте добро гонителям вашим, благословляйте проклинающих вас, молитесь за клевещущих на вас, и — главное, самое главное — не читайте никчемных журналов!
Жермена нахмурилась и спросила:
— А кому оно адресовано, твое послание?
— Это передовица для следующего номера «Модели».
Помощница умирающих перекрестилась и произнесла дрогнувшим голосом:
— Ну, знаешь… Даже я не рискнула бы так далеко зайти. Полин, ты уверена, что не совершаешь глупость?
— Я делаю то, что должно быть сделано, — спокойно ответила я.
День тридцать второй
Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи.
Dies irae, di-es i-rae[40]… Яростные всхлипы третьей части моцартовского Реквиема элементарно заглушали доносившийся из комнаты Поля голос саквебуты.
Если вдохновение изменяло мне, положение всегда спасал Моцарт. Другие реквиемы тоже годились, за исключением разве что сочинения Форе: этот почти веселый опус никогда не приводил меня в подавленное состояние, необходимое для написания веселой статьи. Вот ведь парадокс: чем больше мне надобно было насмешливости, легкости, непосредственности, тем глубже надобно было погрузиться в гулкую атмосферу конца света. А вот некролог обожаемой бабушке я писала под Бобби Лапуэнта. Вспомнила «Твоя Кэти ушла». Твоя бабуля ушла. И все получилось. Странно.
40
Гнев Господень.