Звуки далекого боя затихли.
«Похоже, еще одному патрулю крышка». – Рейнджер сжал переднюю рукоятку своего автомата и, отбросив размышления, отправился следом за морпехами.
Рико, замаскировавшись в загодя сделанном убежище, наблюдал за американцами и беззвучно молился за Саргаса.
А самому сержанту помощь небес сейчас бы очень даже пригодилась. С первым патрулем он расправился быстро – три солдата умерли быстрее, чем успели понять, что происходит. Это дало диверсанту транспорт и немного времени на подготовку.
Впрочем, от этого было ненамного легче. На «шумение» американцы отреагировали мгновенно и теперь последовательно загоняли бразильца в угол. Но он так просто сдаваться не собирался, подтверждением чего было несколько трупов опрометчивых американцев.
Отходя все дальше от бывшего района оцепления, Саргас надеялся продержаться подольше, выигрывая время для своих друзей.
Любимая винтовка в руках и приличный запас патронов в висящих на поясе и в разгрузке магазинах пока не давали янкам приблизиться на достаточное расстояние, но бой высасывал запасы словно пылесос, давая понять, что все кончится очень плохо.
«Справа девять, слева три», – на секунду выглянув из своего очередного укрытия, Саргас понял, что умрет здесь. Американцы вперед уже не шли, банально блокировав его в доме и дожидаясь подкреплений. Рев приближающегося танка сразу дал понять, чем именно все это закончится. Ничего противотанкового у диверсанта не было.
– Мрази, – сержант сплюнул на пол, – все равно вы отправитесь в ад. А я буду вас там поджидать.
Он сражался отчаянно, но пятнадцать минут спустя, отказавшись сдаваться ненавистным гринго, иссеченный осколками танкового фугаса, бразилец лег на гранату, предварительно выдернув из нее чеку.
– Свобода или смерть! – последние слова сержанта Саргаса, посмертно получившего впоследствии орден Свободы, учрежденный Альверде как высшую награду ЮАФ, никто не услышал.
Тело диверсанта, помимо всего прочего подорванное еще и гранатой, унесшей жизни двух неопытных американских солдат, было сожжено на месте разгневанными соратниками последних и так и не было никогда найдено.
Конкретное место последнего сражения спецназовца также осталось неизвестным. По странному совпадению, одна из площадей в отстроенном после войны Буэнос‑Айресе, названная именем сержанта, находилась совсем недалеко.
5 декабря 1946 года. Китай, недалеко от г. Нанкин
– Явился, – полуутвердительно‑полувопросительно уставился на прапорщика Бондаря капитан Голенко.
– Так точно, товарищ капитан! – немолодой мужик вытянулся в струнку.
– Отставить. Вот скажи мне, дорогой друг, чем это ты в деревне занимался?
– Налаживал отношения с дружественным китайским пролетариатом! – Несмотря на серьезный тон, в глазах Бондаря светился огонек хитринки.
Никита вздохнул.
«Небось опять чего‑нибудь на рисовую водку выменивал. Хомяк недорезанный!» Еще раз вздохнув танкист грустно посмотрел на темнеющее небо.
– Товарищ капитан, я ж в свободное время. Службе никакого урона, а только польза.
– Ладно, Александр Юрьевич, чего менял‑то хоть? Не патроны, надеюсь?
– Как можно! – замотал головой прапорщик. – Это ж подсудное дело. Только часы трофейные, да очки защитные. А то у меня поднакопилось.
– И как обмен?
– Удачно. Четырнадцать литров чистой водки плюс настоечка и чай. Мне уже насчет некоторых деталей с интендантом удалось сговориться, так что мы пер…
– Нет, нет, нет! – капитан решил даже не пытаться разбираться в хитросплетениях здешней экономики. – Даже слышать про эти ваши завихрения не хочу. Но смотри мне, попадешься – шкуру спущу. Свободен.
Наблюдая за развернувшимся прапорщиком, бодро шагающим к центру расположения батальона, Голенко в очередной раз горестно вздохнул и потопал в штаб.
«Вот, млин, распоясались. Как Шульга с политработы ушел, так им теперь все можно. А этот новенький замполит совсем никуда не годится. Черт‑те чем занимается», – задумавшийся танкист едва не врезался в свой собственный танк.
– Как дела, Рыся? – нежно похлопав стального монстра по бронированному боку, Никита ловко залез на башню. – Снаряды в тебя загрузили? А топлива налили? – Разговаривающий с железякой капитан мог показаться странным, но учитывая, что меньше недели назад эта самая штука спасла ему жизнь при встрече с целой батареей американских противотанковых самоходок (на лобовом листе насчитали потом восемнадцать отметин от не пробивших броню снарядов), а до того в боях на Пусанском плацдарме в Корее не сломалась ни разу и вообще вела себя донельзя идеально, то такое отношение офицера к танку казалось уже и не особенно странным. Танк‑то ведь взаимностью отвечал.
– Никита! – старый знакомый, Ринат Бусаев, махал рукой, подзывая к себе.
– Чего тебе?
– Лавриненко вторую сотню взял!
– В смысле?
– Да в прямом!! Он на своей «семерке» вчера еще три британских «Крестоносца» сжег, так что теперь у него за две войны двести одна уничтоженная машина! Только что по радио передали! – Бусаев радовался так, словно это был его счет, а не знаменитого полковника.
– Да уж, ИС‑7 – это вам не абы чего. Мы с начала войны хоть один потеряли вообще? – Голенко поневоле заинтересовался.
– Да кто ж его знает. В наших краях их и нет, считай, – пожал плечами татарин.
– Ну почему же? – Никита нахмурился, вспоминая. – С нами по соседству на плацдарме один полк дрался, отдельный.
– «Семерки» все в отдельных полках, – проворчал танкист. – Но ты прав. У них вроде бы были потери… Небось от бомб или мин. Пушкой его не возьмешь. Его даже орудие «сорок пятого» не возьмет.
– Ну почему же, возьмет. Метров с восьмисот.
– Ага, счас, так он тебя и подпустит на эти восемьсот метров. У него ж не пушка, а, блин, какой‑то супершмалевик! Я видал, как на полигоне эта хрень немчурскую «пантеру», первую, правда, еще, с трех километров в лоб взяла. А потом по всяким плитам стреляла. Так что я не удивляюсь, что «Першинги» от «иса» разлетаются, как куры от петуха. У них же против него шансов вообще нет. Небось их пукалка лоб «семерки» даже в упор не возьмет.
– О чем разговор? – проходящий мимо комполка заинтересованно посмотрел на молодых офицеров.
– О подвиге товарища Лавриненко и достоинствах танка ИС‑7, – Голенко выразительно посмотрел на своего друга.
– А «рысь» вас, значит, уже и не устраивает? Каждому теперь гордость нашего танкостроения давать?
– Никак нет, товарищ полковник. Р‑45, без всякого сомнения, лучший танк в мире. Совокупность его боевых и эксплуатационных качеств в сочетании…
– Стоп, стоп, – улыбающийся командир замахал руками, – я тут с вами согласен, не надо мне лекцию о собственном танке читать, товарищ капитан. Вы лучше на совещание идите, вводные получать. А то ведь завтра выдвигаемся.
– Есть идти получать вводные, товарищ полковник!
Увидев, как проходящий мимо своей машины капитан провел рукой по ее боку, Зиновий Колобанов усмехнулся. На его счету танков было только шестьдесят.
6 декабря 1946 года. Китай, к северу от г. Нанкин
– Бронебойный!
– Есть! – звук закрывающегося затвора и последовавший за этим грохот выстрела болью отозвались в гудящей голове Голенко.