— Возьми, и да хранит тебя Бог, — прошептал он.
В коридоре воняло плесенью и дезинфекцией еще похлеще, чем в комнате. В конце коридора оказалась лестница, и Майкл спустился по ней. На лестничной клетке было пусто. Он прошел по коридору, не обратив на себя внимания дежурного, смотревшего телевизор в своей будке с зарешеченным окошком. На улице он увидел припаркованные автомобили с нью-йоркскими номерами. Самое большее, что он смог понять, — это то, что оказался в Алфабет-сити в Нижнем Ист-сайде Манхэттэна. Дул ледяной ветер. Майкла в его футболке пробирала дрожь; он потерял свою курточку, купленную на базаре, когда они со Сьюзен зашли туда приодеться.
Сьюзен?
У него мелькнула сумасшедшая мысль, что если он Двинется к окраине, то на каком-нибудь углу непременно встретит Сьюзен, и та, увидев его, расплывется в улыбке.
Но на этот раз магия мысленного пожелания не сработала, и Майкл продолжил свой путь, растирая замерзшие руки.
«Зима. Зачем сейчас зима?»Вопроса «почему» он уже себе не задавал. Возможность оказаться в каком-нибудь странном времени или ином климате воспринималась им теперь как данность. Возможно, это был способ уберечь его от опасности. Нет, скорее это проверка, испытание. Они ускоряли ход времени или вырезали из него куски, чтобы подвести его к критической точке, словно пролистывая страницы книги ради приближения кульминации. «Это зима тревогинашей». Выбрать такое время года, когда природа, пусть мельком, напоминает людям о благообразности, было вполне в духе Исмаиловой любви к символам. Спустя двадцать минут бесцельных блужданий Майкл пересек Боуэри и очутился на Бродвее чуть выше угла Хьюстон-стрит. Продавцу отдела спортивных товаров в универмаге на углу не особенно понравился внешний вид Майкла, но он продал ему пуховую парку, вязаную шапочку и ботинки. По привычке Майкл попробовал расплатиться своей кредитной карточкой, и та, как ни странно, оказалась в порядке.
Он вышел на улицу и удивился отсутствию вокруг каких бы то ни было сюрпризов. Заурядность обстановки показалась ему чуть ли не угрожающей: привычные рекламы на стенках автобусов, рабочие в лыжных масках на лицах, ремонтирующие вентиляционную трубу, автомобили, играющие у светофоров в кошки-мышки с пешеходами, нимало не смущающимися тем, что еще немного — и они оказались бы на асфальте. Майкл шел, глядя под ноги, и размышлял, что ему делать дальше.
Со свинцового неба неторопливо падали и тут же таяли маленькие снежинки. На противоположной стороне улицы Майкл увидел газетный киоск. «Узнать, что ли, все плохие новости разом»,— подумал он. Но, спросив у закутанного индейца за прилавком «Тайме», он не обнаружил ни одного пугающего заголовка, ни одного даже упоминания о Ближнем Востоке. Перебирая наудачу газеты, он бросил взгляд на «Пост» и вздрогнул. Заголовок гласил: «БЛАГОДАРНЫЙ РУДИ [29]ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ОБВИНЕНИЙ В ЗАХВАТЕ ВЛАСТИ». Всю остальную площадь страницы занимала фотография, на которой Исмаил обменивался рукопожатием с мэром на ступенях здания муниципалитета.
— Здесь не библиотека. Будете брать и эту? — проворчал замерзший индеец.
— Я возьму по экземпляру всех газет, — ответил Майкл.
* * *
Майкл читал газеты одну за другой. По их шапкам он установил, что сегодня было четырнадцатое ноября. Из его жизни выпали шесть месяцев, и за эти шесть месяцев Пророк-таки успел оставить свой след. Сидя в подвернувшейся забегаловке на Авеню Би, Майкл осторожно разворачивал страницы, выкладывая их, как части мозаичной головоломки. Расплатившись за дешевый обед, к которому не испытывал ни малейшего влечения, он пытался склеить происшедшее воедино. «Тайме» по-прежнему выглядела как «Тайме», но, вчитавшись, он обнаружил нечто сюрреалистическое.
В газетах не было заголовков, посвященных Ближнему Востоку, так как четырьмя месяцами ранее, когда весь регион был на грани войны, оружие всех противоборствующих сторон отказалось стрелять. Апокалипсис положил вражде конец. Три религии объявили перемирие, скрепленное процессией вокруг Храмовой горы. Гора была теперь разделена на три равные части — для нового Купола, базилики Божьей Матери и четвертого Храма. В Израиле, ко всеобщей радости, родилась дюжина рыжих телиц.
В Техасе ведущие фундаменталистские церкви собрались на барбекю; на следующий день они проголосовали в отношении прихода Антихриста за выжидательную позицию. Поскольку среди тех, кто отвергал в этой жизни все, кроме тщательного изучения труда св. Иоанна, было широко распространено убеждение, что Антихрист непременно будет евреем и вознамерится развязать войну, которая сотрет с лица земли всех евреев, за исключением ста сорока четырех тысяч, такое решение было воспринято с радостью и облегчением. «Мы всегда приветствуем любое воздержание от геноцида», — сказал источник в Тель-Авиве, пожелавший остаться неназванным.
Исмаил был в гуще событий. Его появление над Куполом воспринималось как (а) попытка его спасти; (б) то, что его разрушило, с целью дать мировым религиям долгожданный сигнал к пробуждению; (в) полнейшая мистификация. Тех, кто придерживался последнего мнения, больше не допустили на экраны, а некоторые из них в буквальном смысле слова напрочь исчезли из поля зрения. Исмаил появился спустя неделю после трагедии, требуя от воюющих фракций фанатиков установления мира. Отказавшиеся были поражены страшным мором, переполо-винившим население в одну ночь. (В ООН была предложена резолюция, выражающая сожаление по поводу этого возмездия, если таковое действительно исходило от Пророка. Поскольку осторожность есть лучшая черта дипломатии, резолюция не прошла.) Вся территория от Турции до Египта стала теперь «Восточным Экономическим Сообществом»; границы были уничтожены. Повсюду бурлили официальные празднества, в то время как люди до сих пор хоронили погибших и отстраивали разрушенное.
Пророк не объявил себя правителем; он заявил, что пришел, чтобы принести любовь и навсегда уничтожить то, что этому мешает. С такими идеями государства были не готовы бороться — он ничего не просил, ничего не требовал, просто говорил людям, что он есть инструмент их собственной силы. Чем сильней они станут, уничтожив в себе тьму, тем более приблизятся к раю на земле.
Где-то в недрах Ватикана возникло ощущение, что мусульмане своим приходом Махди перетянули одеяло на себя. Возник к тому же повод и для некоторой нервозности: в конце концов у собора святого Петра тоже есть купол. Положение казалось весьма щекотливым, пока собрание кардиналов не подвергло тщательному пересмотру доктрину папского предстоятельства. Коль скоро папа был только лишь временщиком, наместником, ожидающим прихода истинного владыки Церкви, римский престол может быть освобожден по первому требованию. Не возжелает ли Пророк его занять? Со скромностью кинозвезды, отвергающей заманчивое предложение, Пророк от участия во втором пришествии отказался. Впрочем, христиане смогли вздохнуть с облегчением, когда он публично объявил, что также не является Имамом. И словно в доказательство своего желания быть общедоступным Мессией, он одним мановением руки стер с лица земли все секретные базы «Хамаса» и «Черного сентября» на Оккупированных Территориях (ныне благоразумно переименованных в «Большой Иерусалим», так что свой кусок пирога получили все).
Майкл листал страницы, посвященные триумфальному шествию Исмаила по миру. Все рассказы отличались монотонным однообразием, словно написанные одним и тем же наемным щелкопером по указке одного и того же невидимого надзирателя. Как в старой русской шутке насчет газет «Правда» и «Известия»: «В "Известиях" нет правды, а в "Правде" нет известий».
Исмаила повсюду встречали ликованием, быть может, из любви, а быть может, потому, что лидеры государств имели возможность убедиться в том, какими могут быть последствия отказа в радушном приеме. Мора никому не хотелось. Если где-то и предпринимались попытки покушения, они провалились, а правительство, которое вздумало бы препятствовать Исмаилу, рисковало получить бунт собственных граждан. Пророк путешествовал, куда ему вздумается, везде проповедуя свои идеи грядущего рая. Смиренные мира сего склонили головы, не столь же смиренные ждали своего шанса, опасаясь, что он может никогда не выпасть.