Марида, наша поселковая ведунья... Она не любила бабушку, и не считала нужным это скрывать. Бабушка, в свою очередь, тоже особо не привечала ведунью, но была вынуждена терпеть ее частые появления в нашем доме. Марида лечила матушку и сестрицу, да и мне постоянно уделяла немалое внимание. Сама не отдавая в том отчета, я тянулась к этой женщине, и, не высказывая этого внешне, в глубине души всегда радовалась ее приходу. Именно это, на мой взгляд, больше всего выводило бабушку из себя, и после ухода ведуньи мне всегда попадало, причем если не вожжами, то палкой. Дескать, дрянь ты неблагодарная: каждой пришлой ведьме в глаза глядишь, и чуть ли хвостом от счастья мотаешь при ее появлении... Ну, да это дело прошлое, и не стоит о том вспоминать.
А после смерти бабушки Марида к нам, считай, чуть ли не каждый день заглядывала. Сестрица, правда, ее не шибко привечала, да и побаивалась в глубине души. Во всяком случае, при появлении ведуньи сестрица свой острый язык придерживала, лишний раз не дерзила. Да и для матушки Марида сделала немало. Думаю, без постоянной помощи ведуньи матушке пришлось бы много хуже...
Как поступить - об этом я раздумывала чуть ли не до полудня. И жаль себя, и Мариде помочь хочется. Бабушка и тетушка внушали мне всю жизнь, что я - никчемное создание, годное лишь для безропотного служения семье, да и относились ко мне, можно сказать, брезгливо, как к грязи под их ногами (вот они бы точно, получив запретный заказ ведуньи, сразу бы к поселковой страже побежали). Марида была не такой. Она уважала меня как человека, понимала, поддерживала в трудную минуту, ценила как мастера. К ней я могла пойти за советом в трудную минуту. Можно сказать, после матушки и сестрицы ведунья была для меня самым близким человеком. Да и не привыкла я отказывать людям после того, как согласилась исполнить их заказ.
Поэтому как-то само собой получилось, что я отрезала прядь волос (охватила их на затылке - чтоб было не так заметно), и приступила к плетению. Сама не ожидала, что работа пойдет так гладко. Умирающие нити жадно впитывали чужое дыхание жизни, оживали на глазах и затем легко ложились в сложные контуры рисунка. Работа захватила меня, и я не замечала, как летит время. С неохотой отрывалась от завораживающего, затягивающего плетения лишь для самых неотложных домашних дел, а затем снова, чуть ли не бегом, садилась за работу.
Наступила ночь. В своей светелке уснула сестрица, неподалеку от меня стала дремать матушка. На улице поднимался ветер, под его тоскливые завывания посыпался снег. В комнате было тепло и работалось легко. На непогоду за окном и шум ветра не стоило и обращать внимания - в комнате всегда хорошо были слышны звуки с улицы. При свете лучины я быстро плела кружево (или как там оно называется, это тайное плетение). Интересно: нити (после вплетения в них моих волос), каждая по отдельности отливает серебром, а в готовом изделии светится перламутром. Чудо, как красиво! От работы меня оторвал голос матушки:
- Лия, что там за окном стучит? Ветка?
Какая ветка? Откуда ей взяться? Никакого дерева у нас под окном не было. С трудом, оторвав взгляд от работы, я взглянула в окно. Что-то белое царапало по стеклу. Ничего не понимаю! Здесь слишком высоко, да и на дворе сегодня уж очень ветрено, чтоб так дурачились местные ребята. Действительно, что-то тонко, безостановочно стучит, скребет в окно, причем звук получается уж очень неприятный! Просто мороз по коже! Делать нечего, пришлось подходить, рассматривать.
В первую секунду я ничего не поняла, а, рассмотрев, обмерла, не в силах пошевелиться. Ледяная белая кисть руки, больше похожая на лапу, с длинными кривыми когтями, царапала по гладкому стеклу. Без сомнения, это была кисть живого существа. Я рассмотрела даже состоящую из крохотных ледяных иголок шерсть на тыльной стороне ладони; кривые, острые, как бритвы, когти... Стоило мне подойти к окну, как лапа перестала елозить по стеклу, и, сжав пальцы в кулак, оставив торчащим лишь указательный, покачала им из стороны в сторону, как будто запрещая мне что-то делать. Затем, погрозив на прощание, лапа исчезла. Сказать, что я была испугана - значит не сказать ничего. Еле добрела до табурета - ноги не держали. Здесь и думать нечего: этот ужас явился ко мне из-за заказа ведуньи! Бросать надо эту работу, бросать, не раздумывая и поскорей!
- Лия, что там такое стучало? - раздался голос матушки.
- Да так, ерунда... Ветер ветку принес. Она за что-то зацепилась, вот и стучала. А сейчас ее тем же ветром снесло...
- Доченька, а почему ты кружево плести перестала? Продолжай, я люблю смотреть на тебя за работой. Не по себе мне сегодня. И не спится... Поговори со мной...
Поневоле пришлось снова браться трясущимися руками за работу, успокаивать матушку. В ту ночь я так и не сомкнула глаз. К рассвету, работая с лихорадочной скоростью, мне удалось сплести больше четверти сложного рисунка. Я и без того работаю быстро, но тогда!.. Не знаю, как я была способна на такую немыслимую скорость в работе...
День, следующая ночь, и еще день прошли спокойно, если не считать того, что при каждой свободой минутке я бросалась к незаконченному кружеву, пытаясь как можно быстрее справиться с необычным заказом. Ну, а на ночные стуки, стоны, царапанье, мерзкое хихиканье и шорохи за окном я старалась не обращать внимания. Мне осталось уж не так и много доделать к третьей ночи и я понадеялась, что никогда больше не увижу явившейся ко мне наяву ночной жути. Даже размечталась, что если успею закончить работу до утра, то мне удастся поспать хоть часок.
Увы, но мои ожидания не оправдались. Когда к вечеру на улице снова стал страшно завывать ветер и в окна с невероятной силой захлестала снежная крупа, я уже знала, чувствовала, что покоя в эту ночь мне не будет. Впрочем, и без того на улице все эти дни стоял пронизывающий холод, пробирающий до костей. Как-то уж очень внезапно, после ненастья и дождей, пришло сильное похолодание.
Когда ночью я опять услышала стук в окно, то даже не стала смотреть - страшно было вновь увидеть жуткую лапу. Да к тому же это была уже третья ночь без сна, и меня от усталости охватило непонятное отупение. Может, в этом была вина кружева, что я плела, но вдруг стало глубоко безразлично, что творится там, за окном. Главное - не смотреть. Когда не видишь, то не так страшно. Однако стук продолжался, и был другой, как будто в окно уже не просто царапали, а стучали, да еще и скребли, будто железом...
- Лия, да что там такое?
Пришлось вставать, идти к окну, откидывать занавеску. О небо! На меня из белесой снежной мути за окном глянуло страшное серое лицо, то ли человечье, то ли звериное, с бездонными черными провалами на месте глазниц и рта. Безглазые пятна замораживали даже сквозь стекло, лишали последних сил и воли. Холод прошел в самое сердце, стал сковывать руки, ноги... Хотелось упасть, забыться, уснуть...
- Доченька, так что же там такое? Мне страшно!
Голос матушки вырвал меня из ледяного дурмана. Схватив заранее припасенную холстину, я, стараясь не глядеть на улицу, завесила окно. Взяв склянку с сонным зельем, одну из тех, что матушке постоянно приносила Марида, вытряхнула из нее побольше в чашку с водой.
- Выпей, успокойся. Непогода на улице, метет со страшной силой. Дрянь всякая по ветру летает... Оттого тебе и плохо...
Матушка покорно выпила зелье, но уснула не сразу, а долго еще держала меня за руку. Да и уснув, она вздрагивала всем телом, безотчетно пытаясь спрятаться под одеялом. Осторожно убрав свою руку из подрагивающих рук матушки, я подошла к окну. Как холодно в комнате... А ведь я на две печи в доме сожгла сегодня вечером не одну вязанку дров...
Стук продолжался, он становился все сильнее и требовательнее. Сдернув холстину с окна, я снова посмотрела в окно. Там, за стеклом, крутилось уже не одно лицо, а три. Три пары безглазых чудищ... Забарабанили еще сильнее. Интересно, а почему они лишь стучат? Та, снежная лапа, тоже лишь царапала по стеклу, так же лишь грозила, пугала меня. Объяснение было лишь одно: по какой-то причине ничто из этой нечисти не может войти внутрь.