— Это случилось? — его волнение передалось Плакидину.
— Да!
— Насколько все серьезно?
— По пустякам я не стал бы тебя беспокоить. Это вот-вот произойдет!
— Чт-о-о? Война? — воскликнул Иван.
— Пока нет.
— Так что же?
— Президент принял решение — Японии будет заявлена нота!
— Правда?
— Я отвечаю за свои слова. Два часа назад Гарри сказал мне об этом.
— Так чего же мы стоим, проходи! — спохватился Плакидин и распахнул дверь в гостиную.
Сан, помявшись, вошел, взял графин с водой, налил в стакан, жадными глотками осушил до дна и рухнул в кресло. Непослушными пальцами он развязал галстук, швырнул на стол и в сердцах бросил:
— Вот же мерзавцы!
— Кто? — терялся в догадках Плакс.
— Оправдались твои худшие прогнозы, Иван! Негодяи и Курусу, и Номура водили нас за нос. Последние данные нашей разведки подтвердили информацию твоих источников в Токио. Эскадра адмирала Нагумо продолжает движение на юг, у границ с Бирмой происходит концентрация пехоты, подтягивается тяжелая техника.
— А что говорят сами Курусу и Номура?
— Подлецы! Их заверения ничего не стоят! Вчера, когда Хэлл припер их к стенке, они не смогли дать вразумительного ответа. У него лопнуло терпение, и он выставил их за дверь.
— Такое уже было. Побранятся и помирятся, — напомнил Иван.
— Но не сейчас, на этот раз все гораздо серьезнее.
— Да?
— В Белом доме и Госдепе пришли к выводу: дальнейшие переговоры с этими лжецами теряют всякий смысл.
— И что же Хэлл намерен делать?
— Поставить зарвавшихся японцев на место. В ближайшие дни, а возможно часы, правительству Японии будет заявлена нота протеста.
— А она не окажется очередной пустой декларацией, от которой они отмахнутся, как от назойливой мухи?
— Не думаю. Нота будет выдержана в самых резких тонах. Я хорошо знаю Хэлла, теперь он не будет миндальничать.
— Правда?! — воскликнул Плакидин. Он все еще не верил, что задуманная в Москве операция удалась.
— Вот увидишь, — просто сказал Сан.
— А что в ней? Что?
— Деталей не знаю, но в общих чертах содержание сводится к тому, что Япония должна безоговорочно остановить продвижение своих военно-морских сил на юг, прекратить военные действия в Китае и в ближайшие месяцы вывести из него не только армию, а и силы полиции.
— Это же ультиматум!
— По сути — да.
— Японцы его не примут. Значит, война!
На лицо Сана набежала тень, и он с горечью признал:
— Да, она почти неизбежна. Хэлл и Рузвельт это понимают, но дальше помыкать собою не позволят. Нота — последний шанс для Хирохито и Тодзио. Иван, — его голос дрогнул, — ее еще можно избежать. Гарри надеется на твои связи в Токио. В запасе есть еще два дня. Если им не удастся склонить разумные головы в окружении императора к миру, то за их ошибки придется расплачиваться тысячами безвинных жизней.
— Слишком мало осталось времени, — посетовал Плакидин.
— Понимаю, но это последний шанс и его надо использовать, иначе — война.
— Попытаюсь.
— Пожелаю тебе удачи, а мне пора, — закончил разговор Сан.
— Может, на дорожку выпьешь? Погода ни к черту, — предложил Плакидин.
— Нет-нет, только не сегодня, — отказался Сан и, попрощавшись, покинул квартиру.
Оставшись один, Иван возвратился на кухню и вскрыл тайник. В нем хранились шифры и средства тайнописи. Очистив кухонный стол от посуды, он принялся составлять шифровку в Центр. Работа быстро спорилась; через час донесение было готово. Держать его у себя Иван не стал и выехал на квартиру к радистам. В полночь расшифровка с донесением Пилигрима легла на стол Фитину.
В ней сообщалось:
Пилигрим Центру.
«По данным Сана, полученным через его близкую связь Друга, ожидается, что в ближайшие часы правительством США будет заявлена нота протеста руководству Японии. Ее содержание носит жесткий и ультимативный характер. Со слов Друга, Рузвельт более чем когда-либо настроен решительно и намерен потребовать от кабинета Тодзио незамедлительного прекращения военной экспансии на юге Индокитая.
Переданные ранее Курусу американской стороне предложения по урегулированию кризисной ситуации в Юго-Восточной Азии и Китае в нынешней ситуации рассматриваются Рузвельтом как неприемлемые для США. В категоричной форме президент намерен поставить вопрос о полном и безусловном выводе всех японских военных и полицейских сил с оккупированных территорий Китая, и только на таких условиях согласен возобновить прерванные переговоры.
В Госдепе США надеются, что этот решительный протест и совместные с Великобританией дипломатические усилия позволят остановить агрессора и удержать его от развязывания широкомасштабной войны».
Глава 14
Перестрелка с подпольщиками у аптеки Чжао переросла в затяжной бой. На заднем дворе и у подъезда здания дулеповской контрразведки было настоящее столпотворение. Одна за другой подъезжали и отъезжали машины, битком набитые полицейскими и филерами. Воздух сотрясали невообразимые гвалт и рев автомобильных моторов. С ближайших улиц как ветром сдуло нищих. Стоянка такси перед торговым домом «Прохоров и К°», несмотря на приближение обеденного времени, также опустела. Хозяева ближайших лавок и магазинов, наученные горьким опытом, не стали рисковать и предусмотрительно закрыли ставни на окнах.
В последнее время для них и жителей района соседство с контрразведкой стало сущим наказанием. Подпольщики периодически обливали стены здания краской, а по ночам, случалось, постреливали по окнам. В ответ дулеповцы вымещали свою злобу на арестованных — палачи истязали свои жертвы, и даже толстые стены тюрьмы не могли погасить стоны и крики несчастных. В такие дни жизнь жителей ближайших домов превращалась в настоящий кошмар. Предстоящая ночь грозила стать ночью ужасов. Приникнув к щелям в ставнях, они с затаенным страхом наблюдали за всем происходящим.
К подъезду подкатил изрешеченный пулями «форд». Разъяренные дулеповцы вытащили из него двух истерзанных подпольщиков и поволокли в тюрьму. Затем подъехал грузовик, и из кузова сбросили на мостовую три бездыханных тела. На крыльцо высыпала охрана, но поглазеть не успела — у ступенек, взвизгнув тормозами, остановился «опель». Из него, пыхтя и матерясь, выбрался Дулепов, ожег их свирепым взглядом и рявкнул:
— Чего таращитесь? Тащите мерзавцев во двор! — тяжело ступая, он поднялся на крыльцо.
Навстречу метнулся дежурный с докладом:
— Господин полковник, только что звонил господин Сасо и…
— Да пошел он… — прорычал Дулепов и, яростно сверкнув глазами, направился к кабинету.
За ним, едва поспевая, тащились Ясновский и Клещов. Во время боя им крепко досталось, особенно Клещову. Здоровенный лиловый рубец вздулся на левой щеке, а нос превратился в синюшную картошку. Пыхтя и задыхаясь, он старался не отстать от Дулепова и ротмистра.
Только они скрылись за дверью, как на улице появился разбитый вдребезги «опель». Дребезжа и громыхая, машина чудом дотащилась до крыльца и остановилась; из нее вывалился окровавленный Люшков. Ссадины и порезы покрывали его лицо, а модный плащ превратился в лохмотья. Припадая на правую ногу, он, поддерживаемый Соколовым, заковылял наверх, в кабинет Дулепова.
За его дверями звучали крики и отборный мат. Клещов с Ясновским, не стесняясь в выражениях, поносили друг друга. Дулепов, не обращая на них внимания, вытащил из бара недопитую бутылку коньяка, налил полную рюмку, одним махом выпил и плюхнулся в кресло. Его остекленевший взгляд вперился в парадный портрет своего кумира — Бенкендорфа, потом скатился ниже и остановился на ротмистре с Клещовым. Секунду-другую он оставался недвижим, а потом вскочил, как ошпаренный, и с воплем «Сволочи!» запустил в них папье-маше.
Папье-маше просвистело рядом с головой ротмистра, ударилось в стену и разлетелось вдребезги. Ясновский и Клещов тут же забыли о перепалке, забились по углам и со страхом глазели на Дулепова. Полковника охватил приступ необузданного гнева. Схватив со стола подсвечник и размахивая им перед их испуганными физиономиями, он обрушился с обвинениями: