В глубочайшей тайне под руководством Верховного главнокомандующего молодой энергичный генерал Георгий Жуков готовил к наступлению войска Красной армии под Москвой. Свежие сибирские и дальневосточные дивизии и только что покинувшие заводские цеха эскадрильи штурмовиков, истребителей, артиллерийские дивизионы и танковые корпуса скрытно занимали полевые позиции, чтобы ранним морозным утром 6 декабря нанести неожиданный удар по измотанным в кровопролитных боях фашистским войскам, а потом перейти в наступление.
Всего сутки — роковые день и ночь — разделяли наступление Красной армии и трагедию, разыгравшуюся на военно-морской базе Пёрл-Харбор. Трагедию, которая потом повергнет всю Америку в шок. Этих суток также не хватило императору Хирохито и премьеру Тодзио, чтобы остановить занесенный для удара меч войны. Военно-морская эскадра адмирала Нагумо, поймав в паруса роковой «Восточный ветер», на всех парах неслась к Гавайским островам.
До часа «X» оставалось всего семь дней, и потому каждый из противников торопился сделать свои ходы. Шифровка Центра не была блажью руководителя советской разведки Фитина, она была продиктована высшими интересами. Иван не мог этого знать, но интуиция и профессиональный опыт подсказывали: эти семь дней Москве были необходимы как воздух. Остыв, он сосредоточился на предстоящей встрече с Саном и пытался выстроить логическую цепочку доказательств, которые бы убедили не столько его, сколько Гопкинса, а вместе с ним президента Рузвельта не поддаться на отвлекающие маневры Курусу с Номурой. Плакидин снова и снова выстраивал цепочку доказательств агрессивных намерений японской военщины, и, когда она сложилась, позвонил Сану. Договорились встретиться в доме Лейба.
До Джорджтауна, где жили Лейба, предстояло ехать через весь город. Погода выдалась ненастная, после дождя ударил мороз, и гололедица покрыла дороги. Плакидин заблаговременно вызывал такси, но все равно к месту добрался с опозданием. Встретил его старший Лейба. Держался он бодро и пребывал в хорошем настроении, о недавнем приступе радикулита напоминала овчинная телогрейка. Они прошли в библиотеку, здесь, как всегда, было тепло и уютно. Мягкий свет светильников, тихое потрескивание поленьев в камине и запах сосны настраивали на хороший лад. Вслед за ними вошел слуга, оставил на столе поднос с дымящимся кофейником и кувшинчиком со сливками. Лейба разлил кофе по чашкам, сделал глоток и, откинувшись на спинку кресла, наслаждался ароматным напитком. Иван сосредоточенно помешивал ложкой сливки и не знал с чего начать разговор.
— Что, мой мальчик, не все ладится? — первым нарушил затянувшееся молчание Лейба.
Иван неопределенно пожал плечами.
— Если хочешь, можешь не говорить. Я понимаю, мне старику поздно совать нос в чужие тайны, да и какой с того прок — не сегодня, так завтра помру.
— Ну, что вы, Абрам Моисеич. Дай Бог вам еще столько прожить!
— А зачем? Я ведь не Кощей, чтобы тысячу лет себя и других мучить, одну бы прожить по-человечески.
— Вам нечего стыдиться! — искренне сказал Иван.
— Да будет тебе. Так еще при жизни бронзой покроюсь, — отшутился Лейба и, согнав с лица улыбку, спросил:
— И все-таки, Иван, что такой кислый?
Он, помявшись, ответил:
— Есть проблемы.
— С Саном?
— И да, и нет, — махнув рукой на конспирацию, Иван признался: — Проблема не в нем, а в моем начальстве!
— А-а, понимаю, как всегда гонит в шею и требует результата.
— Не то слово — за горло берет! Если бы только меня, — и, не сдержавшись, Иван дал волю чувствам. — В Москве думают, что я волшебник. Им вынь и через неделю дай результат! Я же не Вольф Мессинг, чтобы заставить думать в Белом доме так, как того хотят в Кремле!
— О-о, если таким образом обстоят дела — это не шутки!
От былого благодушия Лейбы не осталось и следа. Он поставил чашку на стол, закрыл глаза и ушел в себя. Прошла минута-другая, а старик так и не шелохнулся. Плакидин решил больше не беспокоить его своими проблемами и с грустью поглядывал на часы. Сан должен был подъехать, но и его задерживала непогода. Подлив кофе, Иван пил его мелкими глотками и настраивался на встречу. В камине тихо потрескивали поленья, в печной трубе монотонно гудел ветер, и эти звуки, казалось, убаюкали Лейбу. Но это только казалось. Его ресницы дрогнули, глаза открылись, в их глубине вспыхнули лукавые искорки, и он вернулся к началу разговора:
— Так, говоришь, Иван, начальники не шутят?
— Какие могут быть шутки? Не сделаешь, потом три шкуры спустят! — в сердцах произнес он.
— У тебя-то одна, чего бояться? — хмыкнул Лейба.
— От этого не легче.
— Так-то оно так, послушай одну историю, — сменил тему разговора Лейба и, усмехнувшись каким-то своим мыслям, продолжил: — Перед войной, еще той, вместе с твоим отцом поехал в Харьков открывать меняльную контору, и там история вышла. Про Марка Шуна он тебе не рассказывал?
— Нет. Первый раз слышу, — признался Иван и бросил взгляд на часы.
— Не гоношись, Иван, ничего с твоим Саном не случится, послушай лучше, — остановил его Лейба и вернулся к своей истории.
— Так вот. Приехали мы в Харьков и остановились в самом центре, на Сумской. Приходилось бывать?
— Проездом.
— О, Сумская! Какая была улица! О ней лучше, чем Фима Бибирман, не скажешь! Ваш Маяковский рядом с ним отдыхает.
— Дядя, причем тут Фима и Сумская? У меня голова о другом болит! — начал терять терпение Иван.
— Нет, ты послушай, что он говорил. Это просто песня! — и старый Лейба повторил незабвенного Фиму:
— Один станок — просто станок. Два станка — мастерская! Одна б…ь — просто б…ь. Много б…й — Сумская!
Иван рассмеялся, с интересом отнесся к продолжению рассказа и пытался понять, к чему клонит мудрый старик. Тот отхлебнул кофе и, подмигнув, спросил:
— Так на чем я закончил, мой мальчик?
— Э… э… на этих… — замялся Иван.
— Ах, да, Сумская! Замечательная улица! Жил на ней Марк Соломонович Шун. Не хуже меня знаешь, среди нашего брата дураков не бывает. Так вот, Марк был гений, сто очков вперед мог дать любому. Мудрейший был человек, даже Еся Либерман, которого вся одесская полиция не могла взять за цугундер, приезжал к нему за советом.
— А Чека его на первом году посадила на нары, и никакие советы не помогли, — язвительно заметил Иван.
Лейба бросил на него укоризненный взгляд. Он смешался и поспешил исправить допущенную бестактность.
— Извините, язык мой — враг мой! Я весь внимание.
— Так вот, до девятьсот пятого Марк преподавал в университете, но с математикой ему не повезло, — на лице Лейбы снова появилась лукавая улыбка, — половина студентов подалась в бомбисты, а другая — в аферисты. Потом, в девятьсот шестом, когда восстания и стачки пошли на убыль, жандармы очухались, и Марк чуть сам не пошел по этапу в Сибирь.
Слава богу, тот его умом не обидел, да и отца не зря Соломоном звали. Марк сумел-таки выкрутиться, но в университет больше не вернулся. Ему приказали забыть туда дорогу, чтобы своим вольнодумством молодые умы не смущал. Недолго помыкавшись, Марк открыл мастерскую — иллюзион. И непросто мастерскую — в ней зрителям предлагали самим сниматься. И они повалили валом — кто не захочет покрасоваться на экране. Оператор у Марка был настоящий волшебник, умел поймать в каждом что-то свое особенное и…
— Дядя, вы хотите сказать, что надо зацепить что-то личное? — осенило Ивана.
— Правильно! Политики тоже люди, но большие, и у них большие слабости и большие амбиции. Любовь Париса к Прекрасной Елене привела к войне между Троей и Грецией. Оскорбление, которое нанесли вожди даков императору Трояну, дорого им обошлось. Римские легионы не оставили камня на камне от их городов, а тех, кто уцелел, превратили в рабов. Так, что, Иван, простые ходы могут оказаться самыми эффективными.
«Как только его найти? Как?» — задумался Плакидин.
Появление мрачного Айвика сбило его с мыслей. Жизнерадостный и неугомонный, сегодня он был угрюм и немногословен. Последние победные радиосводки, передававшиеся из Берлина о критическом положении Красной армии под Москвой, нагоняли смертельную тоску. Главный пропагандистский рупор Германии — Геббельс грозился в ближайшие дни провести парад войск вермахта на священной для большевиков площади — Красной.