— И что же делали? — недоверчиво переспросил Лука.
Бомж хитро прищурил глаза и сказал:
— Им в уши пускали тараканов. Тараканы бегали по извилинам головы, щекотали их, и тогда они начинали все запоминать. Хочешь, я тебе тоже запущу одного небольшого тараканчика для начала…
— Фу, какая гадость! — возмутился ребенок. — Я и так могу хорошо учиться без всяких тараканов в голове!
— Обещаешь? — с улыбкой спросил Саэль.
— Обещаю, честное слово. — Лука внимательно разглядывал Саэля и повторил: — Честное слово…
— Ну тогда иди домой рисовать!
И Лука очутился дома как ни в чем не бывало. Ребенок здорово удивился. Кошка все так же лежала на диване, как и до его исчезновения, только краска на альбомном листе успела немного подсохнуть. Малыш осторожно коснулся рукой рисунка, чтобы убедиться в этом, и решил, что сразу после того, как закончит рисовать, будет учить таблицу умножения.
Саэль внезапно исчез, а мы с Гришей решили в костре испечь картошку.
Уже ближе к вечеру мы смотрели на медленно тлеющие угли, ели печеную картошку, и я читала свои стихи.
Некоторые Гриша просил повторить. Особенно ему нравились грустные, как, например, этот:
Или:
Внезапно я замолчала. На этот раз надолго.
В области затылка появилась острая боль, она стала удивительно быстро расти и распространяться по всей голове, сконцентрировалась какое-то время на переносице, а затем молниеносно разошлась по всему телу.
Я прикусила нижнюю губу до крови, чтобы не застонать — не хотелось пугать беспечно сидящего бомжа. Перед глазами все поплыло. Куда-то стало убегать от меня небо, потом вслед за ним — ромашковое поле, огромная мусорная свалка, деревянная дверь с почти живой буквой «Ж».
Что-то начало происходить внутри меня, но что, я не знаю. Стало трудно, почти невозможно дышать.
Гриша, увидев мое состояние, тут же принялся меня утешать:
— Принцесса, думай о хорошем, принцесса, слышишь? Прошу тебя, пока ты еще здесь, в сознании, в этом мире! Думай о том, что болезни очищают душу! Теперь я знаю точно, что каждый, кто на земле вот так корчится от мук боли, непременно попадет в рай, хотя бы ненадолго! Но обязательно попадет. Это важно. Пока в сознании, думай, что все вокруг будет хорошо!
Молись, если только можешь! Не обязательно слова выговаривать, они могут идти от самого сердца, для мира — беззвучно. Зачем тебе сейчас мир? Ведь правда? И помни — все, что случалось в жизни с тобой плохого, что ты говорила или делала не так, — все сейчас забывается. Все прощается, раз и навсегда.
Сначала стирается с твоей памяти, потом с памяти других людей, которых ты умышленно или неосторожно обидела. Ты это своей нечеловеческой болью искупишь, если только не сойдешь с ума… Крепись! Твоя каторга стирает из прошлой жизни все плохое о тебе — запомни это и будь мужественной! Ну прошу тебя, пожалуйста…
Я ненадолго приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться переживающему за меня Грише, но невидимые оковы начали меня намертво скручивать. Горячее железо разлилось по всем внутренностям, и я вдруг стала подчиняться новому ритму ощущений. Все вдруг сделалось далеким и безразличным. Стал очень важен внутренний мир — мой мир.
Я так много училась, знаю достаточно о природе людей, зверей, растений, о том, как нужно жить… Есть много жизненных правил, но я совсем не знаю себя, природу своей боли. А ведь она, как растение, наверное, сначала была маленькой семечкой. Но я ее тогда не заметила. Затем она постепенно росла, но мне снова было не до нее, я занималась другим, а ведь могла тогда вырвать боль с корнем, раз и навсегда! И вот теперь она, как громадный цветок, распускается все чаще и чаще во всю мощь, а я не знаю, что мне с ней делать.
Я даже плакать не могу в минуты приступов, которые мне кажутся вечностью. Слезы могли бы быть таким облегчением…
Гриша, видя мои страдания, таинственно произнес:
— Это он, он, Бог сейчас тебя посещает. Следи, внимательно следи за своими мыслями. Ну скажи, что ты теперь подумала, именно в эту минуту? Скажи…
Я закричала от нестерпимого болезненного жара, который теперь разлился в самом сердце. Эхо пронеслось над ромашковым полем и мусорной свалкой и куда-то исчезло. Потом я потеряла сознание.
…Я — большой серебряный цветок невиданной красоты в таком же серебряном саду. На мне висят прозрачно-зеркальные капли росы. Я аккуратно выпрямляю лепестки, и капли медленно стекают к основанию стебля.
Это хорошо придумано. Теперь роса будет питать мой корень, и я смогу благоухать здесь дольше остальных цветов. Но одна огромная капля почему-то не хочет стекать вниз. Она упрямо висит на лепестке как приклеенная. Я снова и снова выпрямляю лепестки, но капля вдруг начинает быстро набухать и клонит меня к земле. Еще немного — и она либо повалит меня наземь, либо оторвет лепесток.
Нужно решаться. Я со всей силы, рискуя своей цветочной жизнью, быстро закрываю лепестки и сжимаюсь. Капля внезапно стекает в сердцевину и прохладной утренней росой освежает сухое ядро.
— Ну хорошо. Ну вот и чудесно, вот и славно, принцесса вернулась в мир. Пришла, снова пришла, принцесса к нам, — слышу я голос.
Открываю глаза, а это Гриша меня обливает водой, улыбается наполовину беззубым ртом и говорит:
— Знаешь, я так испугался за тебя. Ты вся резко посинела и, что особенно плохо, не реагировала даже на нашатырный спирт. Что творится с тобой? Боже, как я рад, что все закончилось. Все позади уже. Теперь ты стала выше, намного…
Я вопросительно смотрю на Гришу. Он, как бы между делом принимаясь за стружку ложки, уточняет.
— Ты, дорогая принцесса, стала духовно выше.
Я улыбаюсь.
Боль так же внезапно ушла, как и появилась. Стало легко. Я ощутила почти невесомость. Захотелось петь и смеяться. Еще через пару минут начало казаться, что приступа и в помине не было, а если и произошло что-то похожее, так это нужно было затем, чтобы отобрать у меня всю тяжесть жизни. И теперь я, как в далеком детстве, легко соскочила со стула, показала Грише язык и перепрыгнула на одной ноге через ящик.
Часть третья
Путь наверх
Глава первая
Послушник Виктор
В монастыре Леша Швабров познакомился с послушником Виктором, который охотно брался выполнять самые тяжелые и грязные работы, особенно любил уединение и много молился. А спустя некоторое время Швабров подружился с ним.
Виктор рос очень красивым и добрым мальчиком. После окончания школы сразу поступил в университет. На втором курсе его призвали в армию, отправили в десантные войска под Псков, затем — в Чечню. Вместе с Виктором все это время был его друг Сережа. С него, Сережи, все и началось…
Стояла красивая чеченская осень. Удивительно красочная и тихая, это теперь даже Игорь из разведроты по прозвищу Чингисхан может подтвердить. Деревья с разноцветными листьями и кое-где местами уцелевшая, довольно оригинальная архитектура создавали у солдат ощущение праздника. На крыше одного из домов ворковали белые голуби, а небо было тихое и голубое. Кругом не наблюдалось ни людей, ни техники. Служилось легко. Казалось, что все в дальнейшей жизни будет также — легко и картинно красочно.
И вдруг среди этой приятной и почти домашней картины раздается выстрел. Потом второй. Оба «адресованы» Сереже, причем оба в висок.
Шум. Тревога. Автоматные очереди. Виктор Сережу на руки и бегом в медпункт. Пока нес, рубашка полностью кровью пропиталась. Два дня после этого ничего не ел, не мог прийти в себя от шока.