Однако утренняя трапеза уже началась. После непременного в таких случаях обмена любезностями все приступили к завтраку. Слуги встали по обе стороны от Вадима, точно заранее избрали, решили и утвердили все возможные моменты этикета и своих непосредственных обязанностей. Хозяин изредка перебрасывался фразами с гостем, крестным и доктором. Последние, к слову, были практически членами семьи, и оба по-своему интересовали Вадима.
— Как нынче здоровье фройлен Мари? — осведомился Вадим в перерыве между ароматным кофеем со сливками и поджаренными хлебцами. — Ей не стало лучше?
— Скорее да, чем нет, — уныло пробормотал доктор Вендельштерн. — Все симптомы говорят о том, что к Новому году фройлен непременно покинет постель.
— И присоединится к нам праздновать ночь под елкой, верно? — воскликнул юный Фриц.
Луиза скептически хмыкнула и словно в знак сомнения приподняла сливочник и придирчиво осмотрела его со всех сторон, включая донышко. Высокая и худая, эта перезрелая девица, конечно же, тайком завидовала младшей сестре, но только ли молодость и красота последней были тому причиной?
— Даже если Мари и поднимется после такой лихорадки, — проскрипела Луиза, — то в лучшем случае встретит Новый год в креслах, под двойным слоем ватных одеял.
— Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая Луиза, — важно заметил отец. — Право, не стоит в столь раннем возрасте исповедовать столь сильный скептицизм. В особенности когда дело касается родных.
Вадим искоса глянул на Пьера и Арчибальда. Оба сохраняли каменные выражения лиц, однако в глазах Арчи поигрывали веселые искорки, а у Пьера слегка приподнялась одна бровь. Непонятно было, удивлен ли он только что сказанным или как раз только что решил прислушаться к разговору за столом.
— И самое главное — убереги нас Всевышний от нередкой самоуверенности в оценках, — сказал крестный Дроссельмейер. Они обменялись понимающими взглядами с доктором, а Луиза немедленно надулась, нервно закусила губу и сверкнула исподлобья на крестного недобрым темным глазом.
— К чему ты это, крестный? Слава Господу, я уже не глупенькая дурочка и не в столь раннем возрасте, чтобы не обдумывать своих слов. Достаточно бросить один взгляд на Мари, — при этих словах она смерила внимательным взглядом почему-то Вадима, тихо и умиротворенно попивающего утренний кофий. — Право, не надо быть доктором, чтобы видеть реальное положение дел.
— Какие ваши годы! — добродушно пробурчал доктор. — Все у вас в движении, все пышет энергией. Это ведь лишь потом, уже пожилым, чувствуешь, как подобно древу, стремящемуся вниз и вглубь, укореняешься и в своих взглядах на жизнь, и в привычках. А с этим, милая Луиза, как раз и приходит наша непоколебимая и, увы, чаще всего ни на чем не основанная самоуверенность.
— Знаю, знаю, — отмахнулась помрачневшая Луиза. — Именно тогда вы все, старики и ветераны, начинаете вещать. Как старые и мудрые лягушки в тихом пруду перед дождем и непогодой.
— Луиза, дорогая моя, — укоризненно протянул советник Штальбаум. — Тебе вовсе не следует огорчать господина доктора своей непочтительностью. Господин Вендельштерн вот уже много лет верой и правдой оберегает наше семейство. И к его словам надлежит не просто прислушиваться, а свято их чтить. И неукоснительно выполнять все рекомендации нашего доктора.
— Лишь бы он, говоря об одном, не умалчивал другого, — понизила голос Луиза. — Всем в этом доме уже давно известно, что у сестрицы Мари — отнюдь не обычная лихорадка. Иначе все его лекарства и припарки уже давно подняли бы мою сестру на ноги.
— Позволю себе заметить, госпожа Луиза, — подал голос Вадим, — что в медицинской практике существует своя специфика. Например, общеизвестные вопросы врачебной этики. Полагаю, что достопочтенный доктор обстоятельно освещает нам все касательно здоровья милой Мари. Прочее же, что он опускает, имеет слишком тесное отношение к его профессии. А она уже сама диктует ему, открывать или же оставлять за бортом нашего любопытства несущественные подробности протекания болезни. И — выздоровления, в чем мы абсолютно уверены, отдавая должное мастерству и огромному опыту нашего уважаемого доктора Вендельштерна.
Вендельштерн взглянул на Вадима с горячей и искренней благодарностью, а Луиза опустила голову и тихо, но явственно прошептала:
— Надутый барчук…
На том завтрак и завершился, не успев, к счастью, разгореться в семейную ссору. Доктор в скором времени заглянул в отведенный Вадиму кабинет, чтобы сердечно поблагодарить его за участие и понимание.
— Что вы, я же прекрасно знаю, что лучшего врача для фройлен Мари и желать не стоит, — ответил Вадим. — И вы понимаете, доктор, теперь и мое положение здесь, в этом доме, становится уже несколько натянутым. Вам, полагаю, известно о брачном сговоре наших родителей?
Вендельштерн кивнул. Этот умный маленький человек с проницательными глазами и неброской внешностью умел молчать, когда нужно. И даже говоря сам, доктор словно прислушивался все время к собеседнику, фиксировал его реакцию на свои слова, наблюдал, точно занемогшего тотчас пациента.
— Я бы хотел задать вам вопрос, доктор, — сказал Вадим. — И очень прошу оставить этот разговор в тайне и правильно меня понять. Лишь беспокойство о здоровье Мари и уважение к нашим родам понуждает меня задать его сейчас.
— Разумеется, — ответил Вендельштерн. — Но имейте в виду: поскольку я — дипломированный врач, моя профессия обязывает свято хранить тайны пациентов. В этом, наверное, мы чем-то сродни исповедникам.
— Да, но ведь вы врачуете тело… — озадаченно промолвил молодой человек.
— Порой — и душу, — покачал головой доктор.
— Что ж, возможно, именно об этом я и хотел спросить вас, доктор, — торопливо сказал Вадим. — Какова же все-таки причина лихорадки, охватившей девушку, которую прочат мне в жены? Надеюсь, вы прекрасно понимаете, что меня прежде всего интересуют только истинные причины болезни, а не ее видимые следствия.
— Причины здесь обычны, — развел руками Вендельштерн. — Общее ослабление организма, нервное истощение… Добавьте изящное, а потому — хрупкое, с точки зрения дамской анатомии, телосложение, и вы поймете, баронет, почему болезнь разгорелась столь скорым и сильным огнем. Именно в результате совместного влияния этих печальных причин ваша нареченная и оказалась для треклятой заразы легкой добычей. Но, смею вас уверить, я твердо убежден в скором выздоровлении милой девушки.
— Вы говорите о нервном истощении? Откуда ж ему взяться? — беспокойно спросил Вадим, но тут же несколько замялся. — Как известно, наша помолвка еще не состоялась, именно в связи с болезнью Мари. Поэтому решительное объяснение еще только предстоит. К тому же, не скрою, любезный доктор, на сегодняшний день желания дочери советника мне покуда совершенно неизвестны.
— Вот как? — учтиво и мягко произнес Вендельштерн.
— С тех пор, как я прибыл в их дом, по причине болезни Мари мы еще не беседовали с ней на столь откровенные темы. Но родители, конечно, ее обо всем известили и неоднократно обсуждали с ней прежде если и не мои скромные достоинства, то, во всяком случае, мои недостатки. Так откуда все-таки взяться нервным расстройствам у молодой и здоровой девушки? Объясните!
— Вы непременно желаете это знать? — тихо спросил доктор. Вадим с жаром кивнул. — Понимаю. И, полагаю при этом, что вы, как безусловный будущий супруг, должны знать все. В таком случае давайте пройдем в гостиный зал, — предложил Вендельштерн. — Здешние комнаты имеют отличные слуховые особенности. Особенно кабинет, отведенный вам, баронет, и вашим слугам. Кстати, я уже имел случай сегодня убедиться в их незаурядной образованности.
— Образованности? — удивился Вадим, выходя вместе с доктором из кабинета.
— Да-да, именно, — подтвердил доктор. — Господин Арчи рекомендовал меня господину Пьеру, а господин Пьер был столь любезен, что поделился со мной несколькими весьма интересными советами по части врачевания лихорадок и ознобов. Впрочем… — Вендельштерн понизил голос и улыбнулся. — Не думаю, впрочем, что рецепты господина Пьера, несомненно, действенные и эффективные с точки зрения конечного результата, подойдут нашей невинной молодой девушке, — шепнул он Вадиму, улыбнувшись с самым заговорщицким видом. — Со своей же стороны позвольте выразить вам восхищение, господин баронет, как человеку, не только разбирающемуся в достойных людях, но и умеющему заставить себе служить. Находить себе столь образованных, трезвомыслящих и предупредительных слуг — это, я вам скажу, большое искусство по нынешним временам, скудным на натуры и сердца.