10. IV.42.
Был в Ницце. Бюффа, Пушкина. Неприятно было, что сказала, что в ней «немецкая упорная кровь». Ее жадность к моему портсигару, воровское и нищенское существование. Завтрак — 250 франков! У Полонских. Дама в картузе. Вел себя хмельно, глупо. <!..>
18. IV.42. Суббота.
Лавальские дни. Нынче вечером объявлено по радио официально: Петен — нач. государства, Лаваль — правительства. Надо ждать, думаю, как и все, чего-то очень серьезного.
День рождения 3. Тюков и Жорж. «Роскошный» завтрак — по куску телятины, маслины, самодельная водка. <…>
Весенний холод, сумрачная синева гор в облаках — и все тоска, боль воспоминаний о несчастных веснах 34, 35 годов, как отравила она (Г.) мне жизнь — и до сих пор еще отравляет! 15 лет! Все еще ничего не делаю — слабость, безволие— очень подорвалось здоровье!
Перечитал «Пуншевую водку» и «Могилу воина» с большим интересом. Ловко пишет.
Bee опять цветет и зеленеет. Эти дни одевается сероватой еще мелкой зеленью дуб, цветет у нас сирень, в розовых цветах и коричневой листве деревцо возле каштана, ярко и свежо зазеленевшего, на нижней площадке. С месяц тому назад розовым и белым цвели абрикосы и миндаль.
Нынче впервые видел серп молодой луны. Чувствовал себя довольно бодро физически.
19. IV.42. Воскресенье.
<…> В 8 ч. вечера говорил Петен. Сказал несколько слов всего, призывая французов «к мудрости и терпению», и заявил весьма загадочно: «Настоящее время столь же решительно, как в июне 1940 г.» Что это значит? Был какой-то жестокий ультиматум немецкий? Несчастный старик.
11 ч. вечера. Жабы, мелкий дождь, и от времени до времени катится гром и вспыхивают голубые молнии. Первая гроза.
23. IV.42. Четверг.
23/10 (вторник) 1907 г., 35 лет тому назад, уехали с Верой в Палестину. Вечером, с Брянского вокзала. Нынче утром она принесла мне букет цветов, удивительно красивых.
29. IV.42.
<…> Нынче изредка дождь, облачно, потолок из мрачных облаков над. горами в направлении к Vence. Очень тяжкая погода. И я тяжко, очень тяжко болен душевно — до отчаяния. <…>
Дикое одиночество, бесцельность существования. Да всего и не скажешь.
6. IV.42. Среда.
<…> Очень грустно и скучно — погибаю в одиночестве. Ни души даже знакомой. И все воспоминания, воспоминания.
Вчера был в Cannes — зачем? Да, в синема Vox, смотрел La grande farandole — Fred Astaire и Ginger Rogers. Изумительно танцуют — опять был восхищен чрезвычайно.
Англичане захватывают (верно, уже захватили) Мадагаскар. Французское, негодование.
Читаю «La mémorial de Sainte Hélène (Comte de. la Cases)». Чувствую и себя на S. Hélène. Страшно подумать, что он должен был чувствовать. А все-таки жил, диктовал, упивался прежней славой, надеялся. <…>
12. IV.42.
Все скверная погода, тучи, сумрачно, холодно, иногда дождь. Уже дней 5 кровь. Верно, поэтому, — перед кровью, — чувствовал такую тоску. Нынче спокойнее. Читаю (по-французски) — «Уединенное» Розанова. В общем ничтожно, иногда просто глупо в смысле необыкновенно высокой оценки себя. <…>
«На всякий случай» занимался пересмотром того, что должно и не должно войти в будущее «полное» (более или менее) собрание моих писаний, писал распоряжения. Мучительно! Сколько ерунды и как небрежно напечатал я когда-то! Все из-за нужды.
13. IV.42. Среда.
Весь день дождь, плывущий туман, свинцово-меловые зловещие тучи, холод. (А ночью перед этим часа два ужасная гроза.)
Будто бы взята Керчь.
23. V.42. Воскресенье.
Керчь давно взяли. Но Москва говорит, что возле Керчи еще идут бои. Страшные бои из-за Харькова — уже недели две.
Последние дни уже лето. <…> И страх и тоска за Веру — опять несколько раз были боли. И она испугана, падает духом. Господи, спаси, совсем пропадаю.
Все хочу послать письмо Т. М. Толстой — и все не решаюсь.
Опять у нас в саду множество цветущих роз — и розовых, и белых, и пунцовых, как пунцовый бархат, — и вспоминаю с грустью, что в прошлом году я в это время еще писал (и вписал в «Натали» о такой розе).
Опять думал нынче: прекраснее цветов и птиц в мире ничего нет. Еще — бабочек.
26. V.42. Вторник.
Все кровь — уже дней десять. Чувствую себя ужасно, слабость страшная. Тоска, страх за Веру. Какая трогательная! Завтра едет в Ниццу к доктору, собирает свой чемоданчик… Мучительная нежность к ней до слез. <…>
3. VI.42.
Лето. Была дурная, неспокойная погода, теперь как будто установилась.
Май был необыкновенный — совершенно чудовищные битвы из-за Керчи и вокруг Харькова. Сейчас затишье — немцы, кажется, потерпели нечто небывалое. А из радио (сейчас почти одиннадцать вечера), как всегда, они заливаются. Удивительно — сколько блядского в этом пении, в языке! Думаю все время: что же это впереди! Если немцы не победят, полная погибель их. Если победят — как может существовать страна, ненавидимая почти всем миром? Но и в том и в другом случае — что будет со страной, у которой погибло все самое сильное чуть ли не с 15 лет до 50! А уже погибли миллионы и еще погибнут.
Французское радио — нечто поразительное. Тонем во лжи и холопстве.
Мне, верно, уже не поправиться — переломилось здоровье. Едва таскаю ноги. Неужели и в прошлом году было то же? Нет, этого не помню. Может быть, забыл?
Читал вчера и нынче стихи — Г. Иванова, Гиппиус. Иванов все-таки поэт настоящий (в зачатке). Г. ужасна. Мошенница.
7. VI.42. Воскресенье.
<…> Вчера письмо от дочери Анны Ник, Готье — приехала в Антибы, но «маму уже похоронили». Нынче все думал о тех прекрасных лесах вокруг Рокфора, по которым старушка спешила к автобусам. Не видеть ей их больше!
1. VII.42. Среда.
Двенадцатый час вечера. В одиннадцать радио: Севастополь взят. Дорого, верно, достался!
Все время полное безволие, слабость, — ничего не могу, кроме чтения лежа. Перечитал первый том «Братьев Карамазовых». Три четверти — совершенный лубок, балаган. А меж тем очень ловкий, удивительно способный писака. <…>
Разгром-англичан в Африке. Немцы уже в 100 ксилометрах от Александрии.
Чем же все это кончится? Вот впереди месяц, два самых роковых для Европы — думаю, за эти 2 месяца выяснится.
14. VII.42. Вторник.
В прошлую среду вырвал еще зуб.
Прекрасный день. Попытка начать что-нибудь делать!
Прочел (перечитал, конечно) второй том «Братьев Карамазовых». Удивительно умен, ловок — и то и дело до крайней глупости неправдоподобная чепуха. В общем скука не трогает ничуть. <…>
18. VII.42.
Скучный день, тоска.
Немцы в России все идут вперед. В Африке начались бон «решительные»,
И все слабость, безволие, безделие! <…>
11 часов вечера, радио: «Положение Тимошенко катастрофическое». Что-то должно быть вот-вот новое, огромное. Все еще не верится, что все пропало.
19. VII.42. Воскресенье.
Видел новую луну. Холодно, тучи, перед вечером прошел дождь.
Шестого июля объявили, что взят Воронеж. Оказалось — брехня: не взят и по сегодня.
10. VIII.42. Понедельник.
Купался всего 2 раза пока — за все лето. <…>
В России ужасно, — кажется, правда гибель нынче: взят Пятигорск. Битва морская американцев с японцами — японцы трубят большую победу. Беспорядки в Индии — арестован Ганди и весь индийский конгресс, позавчера потребовавший ухода англичан из Индии. <…>