Юрий Владимирович Андропов медлил. И в стране, и за ее пределами были уверены, что руки шефа КГБ связаны разрядкой, кредитами, международными соглашениями. Он и хотел, чтоб так думали, но сам-то хорошо знал, кто укусит его за ноги, а при каких обстоятельствах разорвут в клочья.
Конечно, рассуждал сам с собой Юрий Владимирович, тогда, в 69-м, можно было одним ударом разрубить гордиев узел: взять тридцать, ну, пятьдесят тысяч, упрятать их в лагеря, и никто бы никогда не узнал, что кто-то когда-то хотел ехать в какой-то Израиль. Ленинградцы перестарались: смертные приговоры испортили дело. Генеральный тогда осерчал — он не любил резких движений. И шепоток пошел, что, дескать, органы занимаются самодеятельностью. Правда, тогда обошлось — под удар подставил ленинградцев, и все успокоились. Но урок запомнил, действовать стал тоньше, осторожнее. Придумал сколотить группу долговременных отказников. Дело беспроигрышное: те, кто подумывает об отъезде, глядя на поседевших в отказе горемык, лишний раз почешут в затылке. С другой стороны, с американцами поторговаться можно: хотите рабиновича-абрамовича, пожалуйте кредит или обменяем на кого-то из наших. На Старой площади понравилось, одобрили.
К лету 1976 года ситуация усложнилась: хельсинкские группы переполнили чашу терпения. В Политбюро стучали кулаками, требовали принять меры. Сам тоже кивал головой. Юрий Владимирович понял: действовать надо решительно. И все же рубить с плеча не стал; кивок кивком, но если что не так, не видать ему кресла Генерального. Стал думать — где же корень зла? И понял — смычка! Диссидентов с отказниками, с националами, с религиозниками. Понял и вызвал начальника Пятого Главного управления.
— Вот что, Бобков, пора ударить. И сразу в узел. Орлова убрать прежде всего.
— А Гинзбурга?
— Гинзбург? Это тот, кто прыгает между Сахаровым и Солженицыным? По лагерям пусть попрыгает!
— От сионистов кого?
— Само собой — Слепака.
— Не расколоть, Юрий Владимирович, проверено, не расколоть.
— Может, Рубина?
— Дряхлый уж очень; пока говорить заставишь, чего доброго концы отдаст.
— Тогда не надо, мучеников делать не будем.
— Может, Щупака? Корней у него — ни диссидентских, ни еврейских, в отказники попал по юбошному делу. Возле Сахарова крутится по азарту.
— По азарту, говоришь? Вот в Потьме и поозорничает.
— Когда будем брать, товарищ председатель?
— Когда? Когда теракт случится. Например, бомбочка в метро взорвется. Тогда статью в газету и брать всех по списку.
8 января 1977 года в Московском метро случился взрыв; 3 февраля забрали Гинзбурга, через неделю — Орлова. 15 марта взяли Щупака. Взяли его не первым, но роль отвели главную — засвидетельствовать наличие в стране разветвленной сионистско-шпионской сети. А дальше все просто: арестовать сионистов и тех, кто с ними заодно. После первого круга зайти на второй. Понадобится — на третий. И развернуть кампанию нетерпимости к сионистам и их прихвостням. Вот и будет порядок! Дело за малым: расколоть Щупака.
Пятнадцать месяцев одиночной камеры Лефортовской тюрьмы. Обвинения в измене родине и шпионаже. Угрозы расстрела и обещания отпустить в «свой Израиль», «если поможешь следствию». Расколоть Щупака не удалось. 10 июля 1978 года «изменник Родины» предстал перед судом. Прокурор потребовал 15 лет лагерей. Судья, однако, — суд все-таки! — определил меру наказания в три года тюрьмы и 10 лет лагерей строгого режима!
е4−е5
Люба явилась к Нехемии незамедлительно.
— Я жена Щупака, устройте мне встречи с важными людьми в Америке и в Европе. Витю надо спасать.
Kf6−h5
— У меня уже были желающие спасать Щупака. Идите себе, я разберусь, кого куда посылать.
Давно ушло время мальчиков Авигура; в роли еврейских активистов теперь выступали люди другого склада, другого масштаба. Известные ученые, актеры, писатели, они не боялись встречаться в с западными корреспондентами, звонили в агентства новостей, писали письма американским сенаторам. Преданность этих людей Сиону представлялась Нехемии сомнительной. Конечно, новые активисты больше думают о себе, чем о деле; ясно, многие из них уедут в Америку — с этим Нехемия уже смирился. Пугало его другое: отказники-активисты стали сближаться с диссидентами! Это была идеологическая, самая страшная измена. Нехемия понял: если «евреи-умники» встанут под знамена Сахарова, он, Нехемия, не досчитается и тех, кого рассчитывал заполучить в Израиль.
И вообще, кто такой Щупак? Что он за птица? За два дня до ареста этот парень сказал журналистам, что «рассматривает еврейское движение за эмиграцию как интегральную часть борьбы за права человека». Так вот и тебя, дружок, будем рассматривать «как интегральную часть»; он, Нехемия, не позволит сделать из этого парня героя номер один.
Fd1−е2
Люба вышла из кабинета Нехемии в полном отчаянии; одинокая в новом, незнакомом мире, она не знала, как помочь Вите. Одно было ясно: на Лишку можно не рассчитывать. Оставались еще знакомые эмигранты из Риги и Москвы, которые в Израиле стали хазрим б'тшува — «возвращенцами к вере». Эти ребята устроили ей с Витей религиозную свадьбу в Москве, и здесь, в Израиле, готовы бороться за его освобождение. Конечно, и она должна будет вернуться к вере и строго соблюдать все правила и установления Галахи[106]. Но почему бы и нет? Ее Витя оказался в руках людей, над которыми земная сила не властна. Так кто же, кроме Всевышнего, может ему помочь?
Добрый десяток лет со страниц самых крупных, самых влиятельных газет и журналов мира не сходила фотография молодой женщины с глубоко посаженными глазами-вишнями. Если бы не ее нелепые косынки и очень уж немодные юбки, эту женщину можно было принять за очередную кинозвезду. Впрочем, в те семидесятые-восьмидесятые известности и популярности Любы Щупак могли позавидовать многие кинозвезды. Ее утешала премьер-министр Великобритании, ее выслушивал президент Франции, ее не раз и не два принимал хозяин Белого дома. У нее не было ни кола ни двора, но, при всем том, она была неутомима и ни на минуту не сомневалась, что Витю освободят, что он приедет в Израиль, приедет к ней. И все же неизвестно, как долго пришлось бы ей ждать, если бы…
В 1985 году Горбачев заговорил о сближении с Западом. Сближение это должно было начаться на Женевской встрече советского лидера с американским президентом. Тогда-то из полуофициальных советских источников поползли слухи: «Если встреча в верхах пройдет успешно, Сахарова и Щупака обменяем». После встречи американцы знали определенно: Горбачев освободит диссидентов.
Знали об этом и в ГУЛАГе. 26 декабря 85-го Витю перевели в тюремный госпиталь, начали делать уколы для улучшения сердечной деятельности. 22 января 86-го его под конвоем отправили в Москву. И никаких объяснений — то ли новый процесс готовят, то ли потребуют каких-то показаний, то ли… Утром 11 февраля его отвезли в аэропорт и посадили в самолет в сопровождении четырех офицеров КГБ. «Куда мы летим, на Восток или на Запад?» Конвоиры молчат. И лишь когда самолет начал снижаться, один из конвойных офицеров зачитал Щупаку Указ Президиума Верховного Совета: «За поведение, недостойное советского гражданина, вы лишаетесь советского гражданства и выдворяетесь из СССР».
Самолет приземлился в Восточном Берлине; у трапа ждала черная «Волга». А вот и знаменитый мост Глинике, соединяющий Восточный Берлин с Западным. Здесь, на пограничной полосе, должны встретиться четыре агента Восточного блока, арестованные в США, и четыре западных: трое разведчиков и Щупак. Правда, американцы добились, чтобы Щупака провели по мосту отдельно от разведчиков.
Четыре шага через белую полосу, и «крестный ход» — 3255 дней в тюрьме и лагере — завершен.
Во Франкфурте Витю, теперь уже Авигдора, ждал сюрприз: израильский самолет, в котором была… Люба, теперь уже — Ахава! А еще там был врач, а еще там была вкусная еда… Только вот костюм забыли захватить. Так Витя и вышел к многотысячной толпе встречавших в аэропорту «Бен-Гурион» — в тюремных брюках, волочащихся по земле, так он и обнимался с премьер-министром, так говорил по телефону с президентом США, пожимал руки депутатам Кнессета, друзьям, знакомым…
106
Галаха — нормативная часть иудейского вероисповедания.