— Отказать, — говорил ректор.
— Но он же, Иван Федорович, набрал тридцать баллов!
— Глазам его не верю.
— Как же быть?
— Скажите ему, что он принят в Московский университет, я позвоню.
Шли годы, выпускники Физтеха становились профессорами и академиками, бояться Ивана Федоровича они перестали и пересадили старого чекиста в кресло проректора по режиму. Теперь уже Ивана Федоровича спрашивали не «Как быть?», а «Ваши аргументы?»
Аргументов не было, Иван Федорович тяжело вздохнул и швырнул анкету Щупака в стопку «К экзаменам допустить».
f2−f4
«Увлечение» звали Любой. Она приехала в Москву из Вильнюса, поступила в Гнесинское училище и более всего на свете мечтала стать пианисткой. А он — студент-третьекурсник — больше всего мечтал погладить ее рыжие кудри, поцеловать ее веснушчатый носик, а потом долго-долго смотреть, как ее тонкие длинные пальцы с непостижимой скоростью бегают по клавишам. Как он ждал воскресенья, чтобы рано-ранехонько вскочить в электричку и помчаться на улицу Воровского, где она снимала комнату! Правда, там часто была Любина мама — Клара, но присутствие «тещи» его не смущало. Наоборот, Вите нравилась ее добрая улыбка, ее тактичность — она старалась не досаждать «детям» своим обществом. Но еще больше ему нравились домашние обеды, приготовленные «мамой Кларой» из каких-то диковинных продуктов, которые она привозила из Вильнюса.
Кончилось тем, что однажды, взяв за руку дрожащую от страха девушку, Витя объявил маме Кларе, что они решили пожениться.
е5−f4
Клара помрачнела, опустила голову, на глаза навернулись слезы:
— Нет, Витя, это невозможно.
— Но почему, я ведь скоро окончу институт, начну зарабатывать, — Витя решил, что мама Клара возражает потому, что он слишком молод, не зарабатывает, института не кончил…
— А потому, мой мальчик, что мы подали в Израиль. Документы наши больше года лежат в ОВИРе. Мы уже дважды получали отказ.
Редкие пушинки встали на голове Вити торчком.
— Куда? В Израиль! Зачем? Что там делать, в этом Израиле?
— Затем, чтобы увезти Любочку из этой антисемитской страны.
— О чем вы говорите? Антисемитизм изжит в нашей стране в 1917 году! — искренне возмутился Витя. — Подумаешь, один раз в жизни мне сказали «жид», но ведь в школе я получил золотую медаль, и в лучший институт меня приняли.
— Не надо, Витенька, об этом. Ты еще слишком молод, ты многого не знаешь.
— Но ведь мы так… подходим друг другу, — Витя не решился произнести слово «любим».
— Знаю, мальчик. Думаешь, у меня сердце не разрывается? Но для нас Израиль — дело жизни. Мы сожгли все мосты. В Ленинграде у нас была прекрасная квартира, Любин папа заведовал отделением. Сейчас он зарабатывает ночными дежурствами в районной больнице. А главное, — мама Клара понизила голос, — наш папа бьется за разрешение всеми силами. Он ведь все письма подписывает, на демонстрации ходит. За ним КГБ следит, телефон наш прослушивает. Если вы поженитесь, и тебе плохо будет, и нам.
Витя молча опустился на стул, закрыл лицо руками.
— Знаешь что, мальчик, — Клара вытерла слезы батистовым платочком, — если ты согласен перевестись в Вильнюс и подать документы вместе с нами, я попробую уговорить мужа.
Любовь взяла верх — Витя согласился перевестись в Вильнюс. Увы, была еще одна мама, Лея Пейсаховна, она же Лидия Петровна. «Только через мой труп, — билась она в истерике в том, 1970 году. — Не позволю увезти сына в фашистское государство!» Семейная драма завершилась компромиссом: Толя обещал закончить Физтех, после чего Лидия Петровна обещала отпустить сына «куда захочет».
В феврале 1972 года семья Любы получила разрешение на выезд; покинуть пределы державы предписано было в течение двух недель. Отложить отъезд, дождаться, пока Витя закончит учебу, казалось безумием. Решили так: Люба отправится в Израиль с родителями и сразу же вышлет вызов жениху.
Люба уехала, а Витя с головой ушел в работу над дипломным проектом, посвященным теории шахматной игры. «Эндшпиль — конец шахматной партии, — типичный пример поиска решений в конфликтной ситуации», — пишет он очередную страничку диплома, еще не представляя себе, как найти выход из его собственного, совсем не простого положения.
Но вот, наконец, диплом в кармане, согласие родителей — на руках; можно подавать документы в ОВИР. Инспектор Исрапилова неумолима.
— Вызов от невесты не принимаем. Мало ли ты себе невест навыдумываешь. Невеста — не родственник!
В апреле 1973 года Витя посылает бумаги в ОВИР по почте и начинает отсчет времени. Время идет, ответ из ОВИРа не приходит. В августе он добивается приема у начальника Московского ОВИРа генерал-лейтенанта Андрея Вереина. Вереин заверяет Щупака: к концу года следует ждать «положительного решения».
Увы, слова генерала — всего лишь уловка.
— Вам отказано за недостаточностью родства, — с каменным лицом объявляет ему старший лейтенант Исрапилова.
Что делать? Этого Витя еще не знает, но одно ему ясно: обратного хода нет.
Kg1−f3
Новая жизнь начинается с квартиры «отца отказников» Владимира Слепака. Витя подписывает всевозможные обращения и письма протеста, участвует в коллективных походах к высокому начальству и в работе семинара ученых-отказников. Вскоре, однако, Щупак приходит к выводу, что приемы отказников-ветеранов перестали производить впечатление на тех, кто решает вопрос о выезде. Нужно придумать что-то новое, такое, что вынудит КГБ избавиться от «смутьяна». Его поддерживают Валерий Крижак и Исаак Полхан. Ребята не упускают случая выйти на улицу с плакатами: «Отпустите нас в Израиль!» Их избивают «дружинники», по пятам ходят стукачи. В конце концов Крижак и Полхан получают выездные визы, Витя остается «в отказе».
Еще совсем недавно слова «связь с заграницей» приводили советских людей в ужас, но в начале семидесятых отказники-активисты не упускали случая встретиться с иностранцами. Случаи такие время от времени подворачивались, но происходили они чаще всего по инициативе западных корреспондентов или туристов. В 1971 году в отказники попал журналист Кирилл Пенкин. Человек необычной судьбы: выпускник Сорбонны и бывший сотрудник советских пропагандистских органов, Пенкин обратил внимание на то обстоятельство, что встречи с западными корреспондентами происходят нерегулярно, собираются на них люди случайные, каждый несет свое. «Это мешает делу, — заявил Пенкин. — Должен быть человек, который станет собирать, проверять и регулярно передавать западным корреспондентам информацию о положении дел с еврейской эмиграцией». Пенкин и стал первым пресс-аташе в еврейском движении. После его отъезда за это опасное и сложное дело взялся Витя Щупак.
Новые встречи, новые имена, новые перспективы.
Иностранные корреспонденты плохо понимают, кто из московских диссидентов еврейский отказник, кто правозащитник, кто русский националист или активист православной церкви. И действительно, судьбы тех, кто собирается на неофициальных брифингах, так тесно переплетены, что они и сами порой забывают, кто есть кто. Баптист добивается выезда в Канаду по приглашению из Израиля, русский генерал требует вернуть на родину крымских татар, московская адвокатесса хлопочет за украинского поэта.
Вот и Щупак. Он помогает баптистам, пятидесятникам, немцам, крымским татарам, семьям политзаключенных. В 1976 году он становится одним из учредителей Московской Хельсинкской группы. Со стороны может показаться, что Витя вовсе не собирается уезжать из СССР, а готовит себя к роли министра в будущем демократическом правительстве России.
Kg8−f6
Что такое коллективное руководство? Собачья упряжка: если плохо тянешь, отстаешь, сзади тебя кусают за ноги. Если рвешься вперед, тянешь изо всех сил, значит, хочешь выслужиться, выпросить лишний кусок — на ближайшей стоянке тебя разорвут в клочья.