Абрам Федорович был великолепным лектором. Он умел увлечь студентов, заставить напряженно работать их нетренированные мозги, но в то же время хорошо знал, когда нужно остановиться, снять напряжение. Написав громоздкую формулу, Иоффе вдруг обратился к аудитории с вопросом: «Кто знает, о чем думает француженка, наряжаясь на бал?» В зале шушукание, смешки: «Какие надеть бриллианты», «О шляпке», «О прическе»… «Ничего подобного, мои дорогие, — с мальчишеской улыбкой произносит Абрам Федорович, — она думает о том, что бы еще снять. Вот и мы будем думать, без чего можно обойтись в этой формуле».
Лекции лекциями, но прежде всего Иоффе был ученым-исследователем. Познакомившись с новичками, Иоффе начинал отбирать тех, у кого была склонность к научной работе. При этом Абрам Федорович более всего ценил в будущих сотрудниках умение самостоятельно мыслить, генерировать идеи и работать руками.
Папа убедился в этом, когда началась экзаменационная пора.
Убедившись, что задача решена правильно, и выслушав ответы на устные вопросы, Абрам Федорович отложил экзаменационный билет и… приступил к главному.
— Что вы прочли за последний месяц?
— Все сборники «Новые идеи в физике».
— И что там нашли интересного?
— Ничего интересного, одни идеи уже устарели, другие — просто фантазия, не для физиков, а для авторов занимательных романов.
— Так уж совсем ничего?
— Ничего. Одна статья, к примеру, описывает, как с помощью магнита можно находить внутренние дефекты в металлах. Так ведь это давно делается! Таким способом ищут дефекты в паровозных колесах. Намагнитят колесо, потом посыплют его металлической стружкой, и, если где-то образуется «бородка», там и трещина. Я сам проверял: пилишь металл напильником, а к напильнику в каком-то месте стружка пристает. Присмотришься — в этом месте трещина!
Папа вовсе не думал, что этот разговор имеет отношение к экзамену или, тем паче, к физике. Иоффе, между тем, оживился, стал расспрашивать, умеет ли папа перематывать сгоревшие трансформаторы, менять нити в гальванометрах, заряжать аккумуляторы. Пришлось признаться, что здесь, в институте, заниматься радиолюбительством нет никакой возможности, остается читать журнал «Радио». «Правда, — папа заверил Иоффе, — журнал находится на самом высоком уровне». Иоффе тут же предложил папе делать на семинарах обзоры интересных статей из этого журнала.
Папа отнесся к поручению серьезно (да можно ли было отнестись к поручению Иоффе несерьезно!), регулярно делал обзоры любимого журнала. Тем не менее, он был очень удивлен, когда Абрам Федорович предложил ему работу внештатного лаборанта в Физико-техническом институте.
— Зайдите ко мне в понедельник, в семь вечера, тогда и решим, куда вас определить.
Папа был счастлив — его заметил сам Иоффе! К тому же лаборанту полагалась зарплата, можно было отказаться от тяжелых работ по выходным.
Здание Физтеха — небольшой двухэтажный дом — находилось прямо напротив Политехнического института. Папа поднялся на второй этаж и сразу же оказался перед открытой дверью. Кабинет директора был обставлен старомодными шкафами, какие можно увидеть в аптеках, в углу стояли большие напольные часы, у двери — вешалка. В кресле за большим письменным столом сидел Абрам Федорович, сбоку, дымя папиросой, пристроился молодой человек с энергичным, выразительным лицом.
— Вот вам новый лаборант, Игорь Васильевич. Он в курсе всех радиотехнических новинок и может собрать сложную схему. Куда вы его, к Скобельцину?
— Да, да, к Скобельцину. Только вот со схемами придется подождать. Дмитрий Владимирович сейчас по горло занят измерениями снега. Вы на каком курсе, молодой человек?
— На втором.
— Значит, лекции у вас до четырех. Хорошо, будете делать замеры до занятий, а по вечерам займетесь обработкой результатов. Согласны? — Начальник ядерного отдела протянул папе руку.
Папа стал сотрудником Лаборатории естественной радиации и космических лучей, которую возглавлял Дмитрий Владимирович Скобельцин. Впрочем, поработать под руководством Скобельцина ему не пришлось. Целый месяц он занимался тем, что собирал в чашечку снег, помещал ее в ионизационную камеру и делал замеры на радиоактивность. Потом бежал на лекции, а после занятий снова мчался в лабораторию, обрабатывал результаты измерений. К весне, когда снег прекратился, Скобельцин отбыл в заграничную командировку в Париж, в лабораторию Марии Склодовской-Клори.
Но и после отъезда шефа работы в лаборатории не убавилось. Папа мастерил счетчики космических частиц и различные к ним усилители — пытался увеличить чувствительность измерений. Вначале все шло хорошо, щелчки от прохождения частиц становились все громче и отчетливей, но дальнейшее увеличение чувствительности привело к появлению странного шума, возникающего после прохождения частицы. Папа менял конструкцию счетчика, пропускал частицы под разным углом — странные явления не исчезали. Пришла мысль: дело не в измерениях, а в самой частице. Быть может, у космической частицы есть какой-то «хвостик», который и вызывает шумы после прохождения основного ее тела? Папа долго не решался говорить о своем предположении, но в конце концов собрался с духом и пошел к Иоффе.
Абрам Федорович слушал с интересом, подробно обо всем расспросил.
— Вот что, молодой человек, все это хорошо, но строить физические модели — дело теоретиков. В ближайшие дни я переговорю с Френкелем, а вы зайдите в теоротдел, побеседуйте с этими крючкотворами.
В небольшой комнате, где сидели теоретики, было тихо — «крючкотворы», как им и положено, скрипели перьями. Заведующего отделом Якова Ильича Френкеля папа в лицо не знал.
— Я к Френкелю. Меня Абрам Федорович направил.
— А, вы из лаборатории радиации? — полный, круглолицый мужчина, близоруко щурясь, взглянул на папу и тут же обратился куда-то в угол.
— Георгий Антонович, это к вам по поводу космических частиц.
Из-за шкафа, поправляя галстук, вышел элегантный молодой человек, от которого… пахло одеколоном.
— Так это вы открыли хвост у космической частицы? А бантик на хвосте был?
— Георгий Антонович! — Френкель укоризненно покачал головой.
— Ладно, берите стул, садитесь.
Гамов, только что вернувшийся из заграничной командировки сотрудник теоротдела, оставил насмешливый тон и задал несколько вопросов.
— А теперь смотрите…
За каких-нибудь полчаса Гамов с карандашом и бумагой в руках объяснил, что произошло на самом деле. Как все просто, почему он сам не додумался! В смущении папа пробормотал слова благодарности.
— Не огорчайтесь, ваш брат-экспериментатор и не такое может намерить.
Попробуй не огорчаться! Папа ходил расстроенный целую неделю, но неожиданно пришел к выводу — а ведь это у них, у теоретиков, делается настоящая физика! Теоретики на все смотрят сквозь призму фундаментальных законов, и, если тот или иной экспериментальный факт противоречит этим законам, тем хуже для факта. Вот где надо работать, в теории! Но как? Перейти в теоротдел невозможно, Курчатов — «генерал» — ни за что не отпустит. Попробовать походить на семинары к теоретикам вольным слушателем?
Прошел целый семестр, пока папа, наконец, отважился обратиться к Френкелю.
— Вы меня помните, я из ядерного отдела, могу ли я посещать ваши семинары?
— А в чем дело, молодой человек? Если вы думаете, что ядерная физика — наука, слишком далекая от жизни, то и от нас, теоретиков, не очень-то много пользы производству.
— Нет, нет, я вовсе так не думаю, дело в том, что я начал работать у Дмитрия Владимировича Скобельцина, а он уехал на два года во Францию. Мне уже нужно подыскивать тему для дипломной работы, вот я и думаю…
— Ну, что ж, приходите, послушайте, может быть, найдете что-то для себя интересное.
Семинары теоретиков проходили бурно. Спорили здесь, не считаясь с чинами. «Сапожник ты, а не физик», «Чушь несешь», «Такое может сказать только первокурсник», — сыпалось на голову оппонента. Более других усердствовал Ландау. Он задирал всех подряд. Казалось, для него не существует ничего — и никого — святого. Отличался от всех Гамов. Хотя насмешливая улыбка не сходила с его губ, он, тем не менее, обидных слов не употреблял, а оскорбительных замечаний в свой адрес словно не замечал. Отыгрывался тем, что рисовал на коллег едкие карикатуры, которые снабжал изречениями на немецком.