ВИТУ — Военное инженерно-техническое училище, готовило военных инженеров-строителей портов и других военноморских сооружений. Вроде я никогда не интересовался такой специальностью, но у меня на первое место вышло такое понятие, как военный инженер, и я, не долго думая, попросил дядю Сашу поговорить с Миньовичем. Дело закрутилось, я написал заявление, меня пригласили к начальнику училища, генерал-майору Иванову, и с его положительной резолюцией я отправился в канцелярию или, по-военному, в штаб, где сообщил интересующие их сведения о себе и о ситуации с моим институтом — на руках у меня никаких официальных документов не было. Мне было сказано, что все в порядке, я буду зачислен на третий курс, а мои документы, как призванного на военную службу, будут затребованы у ЛИАПа через военкомат. Мне сообщат, когда я должен буду приступить к занятиям и поселиться в казарме.
Когда я проходил на выход по коридору училища, меня остановила группа ребят-курсантов и, узнав о моих делах, они искренне удивились: “Как, ты добровольно хочешь лишиться свободы? Посмотри на нас, мы только и думаем, как бы вырваться и гульнуть. Ты что, ненормальный?” Признаюсь, настроение у меня упало, романтика начала тускнеть. Но дело сделано и дяде Саши о появившихся сомнениях я ничего не сказал. И правильно сделал. В ЛИАП я не ездил — какой смысл, только расстраиваться. Прошло несколько дней, может быть, неделя, меня приглашают в ВИТУ к начальнику училища. Что значит военные, подумал я, дела решаются быстро и четко. Генерал был очень любезен и .начал извиняться. Ничего не получилось. Директор института Федор Петрович Катаев послал военкомат подальше — студенты ЛИАПа имеют броню, и ни о каком призыве на военную службу студента Штеренберга не может быть даже речи.
Я никогда не видел дядю Сашу таким веселым и довольным. Признаюсь, я был тоже очень рад, но старался это не показывать. Дополнительным курьезным обстоятельством этой ситуации, как потом выяснилось, было то, что в тот момент, когда военкомат пытался меня мобилизовать, и еще около месяца спустя, я не был студентом ЛИАПа, так как мои документы по ошибке были из Ташкента отправлены не в Ленинград, а в Казань.
В ЛИАПе было организовано три факультета: радиотехнический, авиационного приборостроения и электромеханический. К тому моменту, когда я появился в институте окончательно, эшелон со студентами из Ташкента уже прибыл, ребят расселили в общежитии, и почти завершилось распределение по новым факультетам. Наибольшим спросом пользовался первый факультет — радиотехнический. Я, если бы очень захотел, смог на него попасть, но почему-то предпочел второй — приборостроительный. Меня зачислили, скорее всего, условно, так как документов моих, как я уже говорил, в Ленинграде еще не было. Но место в общежитии дали. Я попал в комнату, в которой жили два моих товарища — Марк Одесский и Миша Туровер. Также как и в нашей ташкентской, в этой комнате тоже было десять жильцов, но память моя дала сбой и помню я, включая нас троих, только девятерых: Изю Бро, Толю Чудновского, Радика Шапиро, Мулю Горбунова, Рувима Гельфанда и Зюню Дрейзиса. Опять компания как на подбор. Но об этом чуть дальше.
Комната наша была на втором этаже, как раз напротив выхода на лестничную площадку и туалета. Первую зиму мы прожили с забитыми фанерой окнами, но при терпимой температуре. Беда была в другом — крысы. Во время войны здание пустовало, и крысы решили, что эта территория им отдана на вечное пользование. Они время зря не тратили и расплодились в неимоверном количестве. Переборки, полы и потолки были пронизаны их ходами и лазами так, что проблем с перемещением и общением у них не было. Днем, правда, они вели себя достаточно прилично: мы их почти не видели и не слышали. Но с наступлением ночи.
Только мы гасим свет, как сразу же между кроватями и, конечно, под кроватями появлялись столбики. Некоторое время они выжидали, наверно, ждали, когда мы заснем, но кто-то из них не выдерживал, кровь горячая, и делал первый прыжок. После этого вся стая срывалась с места, и начиналась дикая скачка. Крысы, а их готовилось к ночным развлечениям в нашей комнате не менее десятка полтора-два, прыгали через кровати, уже не обращая внимания на то, спим мы или нет. Представление было фантастическим. Иногда мы вскакивали, кричали, зажигали свет, и это действовало — крысы мгновенно исчезали. Но не спать всю ночь мы не могли и. Крысы не только развлекались, но и старались добраться до наших жалких припасов. В тумбочках держать продукты было невозможно. Да что продукты, крысы не брезговали и нашей обувью. Ботинки прятали под подушку, хитроумным способом крепили к потолку. Рано или поздно, но это должно было произойти. Прямое столкновение. И, конечно, судьба выбрала меня.
Однажды, во время очередного представления, одна крыса наверно плохо рассчитала свой прыжок и со всего размаха плюхнулась на меня. Не помню, спал я уже или нет, а сон у нас тогда был хороший, но я непроизвольно сделал движение рукой, чтобы сбросить неожиданно возникшую “приятную” тяжесть. И она хватанула меня за руку. Не знаю, зубами или когтями, но до крови. Это событие переполнило чашу нашего терпения, и мы объявили крысам-террористам войну. Мы и раньше обращались к администрации, но все без толку — только одни обещания. (Через полгода эти обещания все же были выполнены, и на следующий учебный год совместное проживание в общежитии двух народов на равных прекратилось.) А теперь. стоп. Я, было, собрался описать формы нашей войны с крысами, но понял, что жестокость даже по отношению к крысам есть жестокость, и лучше ее не описывать.
Все новые товарищи по комнате были хорошие ребята, и жить с ними было приятно и весело. Коротко о некоторых из них. Изя Бро обладал врожденным остроумием. Такие, как он, пятнадцать — двадцать лет спустя вызывали восторг зрителей в программе КВН. Нельзя не упомянуть и хорошего товарища с постоянной доброй улыбкой — Радика Шапиро. Толя Чудновский был поэт. Ни одно событие, ни один праздник не обходились без его стихов. Я не разыскал в своих архивах его стихотворение, посвященное переезду из Ташкента в Ленинград, которое стало фактически студенческим гимном первых выпускников ЛИАПа. Но два четверостишья ( или шестистишья) удалось вспомнить:
Прощайте, персики,
Прощайте, бублики,
Прощай, Ташкентский виноград.
Из края южного
Семьею дружною
Мы уезжаем в Ленинград
Все безобразия
Остались в Азии,
Горит Адмиралтейства шпиль.
И виден блеск его
В тумане Невского
Сквозь Туркестанскую жару и пыль.
Несмотря на то, что студенческая жизнь в Ленинграде была еще более голодной, чем в Ташкенте — особенно тяжелым был 1946 год — студенты не унывали и развлекались, как могли. Помню, например, такую сценку. Изя Бро медленно, но верно доводит до “кондиции” достаточно взрывного Мулю Горбунова, лежащего на кровати. Муля злится, исторгает ругательства, но пока терпит. Изя, прохаживаясь около двери, продолжает иезуитскую атаку. Наконец, Мулино терпение лопается, он вскакивает с кровати, хватает свой тяжеленный ботинок и запускает его в Бро. Всего лишь одно мгновение, но зрелище, как будто в замедленном кино, продемонстрировало удивительную пластику Изи. Он не торопясь, пригнул голову, открыл дверь и грациозным движением другой руки указал направление полета ботинку. Ботинок полетел в указанном ему направлению, пролетел дверь, вылетел на лестничную площадку и приземлился где-то в районе первого этажа. После этого мы с удовольствием в течение часа слушали перебранку наших героев — кому идти за ботинком.
Мы стали взрослее, но пить так и не научились, хотя и не пропускали ни одного повода. И очень редко подобное мероприятие проходило гладко, без эксцессов. У Толи Чудновского было слабое зрение, и любые чертежные работы давались ему с большим трудом. Накануне какого-то праздника ему удалось закончить очередной чертеж, он аккуратно свернул его в трубку, завернул в газету и положил на свою тумбочку. После праздничного возлияния у выпивших появилось неудержимое желание что-то сделать, как-то напроказничать. И один идиот схватил с тумбочки Чудновского трубку и стал ею колотить по головам чуть меньше окосевших товарищей. В свалке никто не вспомнил, что эта трубка есть чертеж несчастного Толи. Мне кажется, что именно в тот вечер был устроен в нашей комнате дебош, в результате которого было повреждено кое-что из “мебели” и разбит светильник.