Надо было торопиться. Уже прибыли многочисленные делегаты Генеральных штатов. Это исключительное по своей важности событие: последние настоящие Генеральные штаты, избранные тремя сословиями королевства, проходили в 1484 году. С тех пор Штаты 1506 года при Людовике XII собирали только городских депутатов, а штаты 1558 года, при Генрихе II, – представителей духовенства, дворянства, судейских и третьего сословия, назначенных королем. На этот раз в октябре и ноябре прошли раздельные выборы для каждого из трех традиционных сословий. Иногда они проходили [123] в обстановке гугенотского терроризма. На юге, после Амбуазского дела, были разгромлены многочисленные церкви и убиты священники в Ажане, Монтобане, Лектуре и в Монпелье, где с 19 по 21 октября было опустошено шестьдесят церквей и убито тысяча двести католиков.
Во многих городах выборные ассамблеи третьего сословия осудили беспутную жизнь духовенства и выступили за конфискацию его богатств, чтобы покрыть государственный дефицит. Наказы третьего сословия, врученные депутатам Генеральных штатов, отразили это единодушное пожелание. В соответствии с мандатами, определявшими их полномочия, им поручалось требовать включения принцев крови в Королевский совет. Все открыто не доверяли Гизам и их союзнице Екатерине.
Но со смертью короля изменилась расстановка сил. Речь шла уже не о том, чтобы видоизменить Совет, а о том, чтобы обеспечить регентство до совершеннолетия короля, которое было еще далеко. Депутаты опасались, что их полномочия станут недействительными ввиду смерти созвавшего их короля. В такой ситуации было необходимо хотя бы получить новые наказы от избирателей. А последние, осмелев после ухода в сторону Гизов, могли, что вполне вероятно, на этот раз назначить представителями кальвинистское большинство и поручить ему передать регентство королю Наваррскому. Екатерину это совершенно не устраивало. Она обманула Антуана де Бурбона. Личный Совет заявил, что королевский сан не умирает и что депутаты, получившие их полномочия при Франциске II, сохранят их и при Карле IX.
Екатерине удалось избежать опасности. Вскоре она одержала полную победу. Антуан де Бурбон сдержал данное ей слово не требовать регентства. 21 декабря без консультаций с Генеральными штатами личный Совет разделил власть между королевой-матерью и королем Наваррским. Екатерина не получила титула регентши. Ее будут величать «Правительницей Франции». Ее власть практически ничем не ограничена: она возглавляет советы, имеет право инициативы и контроля, руководит внешней и внутренней политикой, [124] назначает на должности, раздает чины и бенефиции. Она первой получает и вскрывает депеши, полученные из Франции и из-за границы. Ей зачитываются патентные письма до их подписания королем. К ответам короля всегда прилагаются письма его матери. Королю Наваррскому отведена весьма незначительная роль: королева передает ему послания правителей провинций и капитанов пограничных крепостей, а он составляет отчет.
Как настоящая правительница, Екатерина имеет в своем распоряжении большую королевскую печать, где ее изображение заменяет традиционное изображение короля на троне. Она представлена стоя, в своем траурном покрывале, в закрытой короне. Правой рукой она держит скипетр, а указательный палец левой поднят в повелительном жесте. За королевой находится нечто вроде готической триумфальной арки. На ее правой колонне изображен щит Франции, окаймленный лентой ордена Святого Михаила, а на левой – герб Екатерины в обрамлении ее витого пояса вдовы. По окружности печати расположена надпись: «Екатерина милостью Божьей Королева Франции, Мать Короля». Упоминание титула «Мать Короля» весьма примечательно: его не было на больших печатях самой влиятельной регентши старины Бланки Кастильской.
Власть уже была поделена, когда 13 декабря в просторном зале состоялось королевское заседание, открывающее Генеральные штаты. Канцлер Мишель де Л'Опиталь произнес речь, ставшую манифестом новой политики. Истинной причиной всех бед были две различные религии. Поэтому не частные лица, а всемирная церковь должна была прийти к согласию в вопросах веры. Король и королева благосклонно отнеслись к созыву вселенского собора, о котором 20 ноября объявил папа. Но они сами способны найти решение, уверял канцлер, намекая на национальный собор.
Подданные короля могут воевать, вооруженные только «оружием милосердия, молитв, убеждений, слова Божьего». «Забудем эти дьявольские слова – названия партий, [125] группировок и имена мятежников, лютеран, гугенотов и папистов: да не изменим мы имени христиан!» Канцлер торжественно предупреждал тех, кто использовал религию в качестве предлога для мятежа, волнений и смут, что король их сурово покарает. Было объявлено во всеуслышание о преемственности политики Екатерины, начатой ею еще в царствование Франциска II: снисхождение заблуждающимся, безжалостные репрессии по отношению к зачинщикам беспорядков. Но для обеспечения порядка королевской власти явно не хватало денег. Поэтому канцлер закончил свою речь просьбой о дополнительных субсидиях для осиротевшего короля-ребенка.
1 января 1561 года после раздельного обсуждения три сословия собрались на торжественное заседание, чтобы передать свои ответы Екатерине и юному Карлу IX. Непримиримый оратор от духовенства, Квентин, доктор, преподаватель канонического права в Парижском университете, изложил тезис о независимости светского и духовного начал. Он знал, что наказы третьего сословия и дворянства королю содержали предложения обобрать церковь. Поэтому духовенство не могло согласиться с тем фактом, что ему одному придется взять на себя бремя пожертвований, субсидий и десятин: «Дееспособному и здоровому государю не должно об этом просить, а священнослужителям, дееспособным и здоровым, не должно их выплачивать. Церковь сама должна провести реформу внутри своих институтов. Закон Божий устанавливал только один закон для короля: уничтожить еретиков». Такое негативное и реакционное отношение вызвало только озлобленность других сословий. Жак де Силли, барон де Рошфор, оратор от третьего сословия, и Жан Ланж, адвокат из Бордосского парламента, произнесли обвинительную речь, осудив скупость и невежество духовенства.
Такое сведение счетов не входило в планы Екатерины. 13 января, так как не было представлено ни одного предложения, касающегося финансовой поддержки, королева отправила канцлера к представителям трех сословий, собравшимся [126] в монастыре францисканцев: он признался, что долг составил 43 миллиона, что в четыре раза превышало годовой государственный доход. Но депутатов почти не взволновало сообщение об этой катастрофе. После трехдневных дебатов третье сословие заявило, что не располагает достаточными полномочиями. Духовенство и дворянство отказали в любых пожертвованиях. Поэтому королева решила отправить депутатов для консультаций со своими избирателями по поводу конкретных просьб, которые канцлер сформулировал на заключительном заседании 31 января 1561 года: увеличение податей на шесть лет, выкуп духовенством государственных доходов и дохода от податей и налогов, переданных государством. Другая ассамблея Генеральных штатов планировалась в мае: предполагалось, что каждое из сословий будет там представлено тринадцатью депутатами либо по одному от провинции.
Однако результат работы Генеральных штатов мало беспокоил Екатерину. В апреле королева-мать могла похвастаться своей дочери, королеве Испании, что обладает неограниченной властью: «Я по-прежнему располагаю основной властью: распоряжаюсь всеми штатами этого королевства, занимаюсь должностями и бенефициями, в моих руках – печать, депеши и управление финансами».
Эта в принципе неограниченная власть подвергалась нападкам со стороны честолюбивых знатных вельмож двора. 7 апреля герцог де Гиз, коннетабль де Монморанси и маршал де Сент-Андре, бывший фаворит Генриха II, составили «триумвират» для защиты католицизма и скрепили свой союз общим причастием. Фанатичная реакция католиков в стране стала для них гарантией народного одобрения. 24 апреля студенты Парижского университета преследовали протестантов, распевавших псалмы на Пре-о-Клер. По всей стране начались волнения, направленные против протестантов. В Бовэ чернь захватила епископский дворец и кардинала Оде де Шатильона, обвиненного в том, что на Пасху он служил тайную вечерю на женевский манер. Парламенты Тулузы и Прованса продолжали яростно преследовать протестантов. [127]